Валентин Катасонов

Технический и экономический прогресс – детище либерализма

Экономика Леонтьева интересует не сама по себе, а как некое звено в цепи причинно-следственных связей.

Причинно-следственные связи, которые порождают изменения одновременно на всех уровнях жизни и бытия человека.

Таков общий методологический подход Леонтьева к изучению социального мира в рамках его «натуралистической социологии».

В уже упомянутой работе «Национальная политика…» Константин Николаевич пишет: «Природа, “натура” человека, учреждения, быт, вера, моды – всё это органически связано».

Он развивает эту мысль: «...природа (особенно до изобретения паровых и электрических сообщений) влияла, как всякому известно, глубоко не только на общие нравы и личные характеры, но и на учреждения. И наоборот, учреждения (особенно при нынешних средствах сообщения) глубоко влияют на природу. Общество везде нынче жестоко подчиняет природу (в том числе и личный характер, натуру отдельного лица)».

В данном случае под учреждениями у Леонтьева понимается то, что сегодня принято называть институтами.

Это различные организационные институты (государственные, частные, общественные), законы, устоявшиеся привычки (обычаи), неформальные нормы и т. п.

У нас в университетах и институтах даже преподаётся дисциплина «институциональная экономика». Преподается в духе махрового либерализма, а оттого она крайне бессодержательна.

Но вернёмся к Леонтьеву.

Как видно из приведённого выше отрывка, после того как из бутылки был выпущен джин технического прогресса экономическая сфера с её капиталистическими институтами начала активно влиять на природу: во-первых, природу самого человека; во-вторых, природу, окружающую человека.

Западная экономическая мысль – разновидность либерализма

В своих работах Леонтьев упоминает имена некоторых западных экономистов.

Так, Константин Николаевич достаточно подробно разбирает некоторые положения работ английского экономиста Джона Стюарта Милля (1806–1873).

Леонтьев ставит Милля намного выше других экономистов и социологов Европы за то, что тот очень глубоко и тонко показывает процессы социальной энтропии (разрушения) под влиянием капиталистического развития.

Особенно близки Леонтьеву мысли англичанина о том, что капитализм разрушает кристаллическую структуру общества, предельно упрощает её, порождает социальное, культурное и умственное однообразие, делает общество серым и унылым, ускоряет закат Европы.

Константин Николаевич цитирует известную работу Милля «О свободе», но при этом отмечает крайне неудачное название самой книги, подозревая, что сам автор не свободен от уз экономического и всякого иного либерализма:

«В 50-х годах Дж. Ст. Милль издал замечательную книгу “О свободе”. Книга эта, положим, весьма неудачно озаглавлена – её надо бы назвать “О разнообразии” или “О разнообразном развитии людей”, – ибо она написана прямо с целью доказать, что однообразие воспитания и положений, к которому стремится Европа, есть гибель. “Свобода” тут у него вовсе некстати, ибо от него как-то ускользнуло то обстоятельство, что именно нынешняя свобода, нынешняя легальная эгалитарность больше всего и способствует тому, чтобы всё большее и большее количество людей находилось в однородном положении и подвергалось бы однообразному воспитанию».

Это цитата из работы Леонтьева «Национальная политика как орудие всемирной революции. Письма к отцу Иосифу Фуделю» (1888).

Далее Леонтьев заключает: «Однако, несмотря на эту грубейшую и непостижимую ошибку, в этой книге Дж. Ст. Милля есть драгоценные страницы и строки, его же собственный либерализм беспощадно опровергающие».

О чём свидетельствуют эти замечания Леонтьева об английском экономисте?

Во-первых, о том, что он относится с большой симпатией к Миллю (считая его одним из наиболее ярких мыслителей Запада XIX века).

Во-вторых, что даже такой яркий мыслитель, как Милль, оказывается пленником идеологии либерализма, которую тогдашний немецкий социолог Макс Вебер называл духом капитализма (не вкладывая в это понятие никакого негатива).

На Леонтьева чары западного экономического материализма также не действовали.

Думаю, что достаточно скромное место, которое Леонтьев в своём творчестве уделяет экономике, в определённом смысле является вызовом духу времени и экономическому материализму.

Тем самым Леонтьев как бы ставит экономику на законное место.

Прежде всего в сознании человека.

Константин Николаевич хочет напомнить читателю, что кроме желудка в человеке есть много других важных органов и частей: сердце, мозг, лёгкие и т. д.

Что кроме пищеварения в человеке имеют место и другие важные процессы: дыхание, кровообращение, обмен веществ.

Не говоря уже про такой невидимый глазу процесс, как мышление.

Кстати, Леонтьев ставил экономику на её законное место даже в политике.

В политике он как дипломат разбирался очень неплохо.

В среде государственных деятелей и дипломатов в то время существовало непререкаемое мнение, что национальное богатство, экономическая мощь государства является самой главной гарантией безопасности и устойчивости государства.

Экономическая мощь может компенсировать любые другие слабости государства.

Леонтьев так не считал.

Например, в работе «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» Константин Николаевич писал: «…богатство нации одно только само по себе менее всего может спасти нацию от политической гибели».

В данном случае он имел в виду Францию, которая формально была в 1870-е годы самой экономически сильной страной Европы после Англии, но в которой имелись явные признаки разложения.

Леонтьев предсказывал, что в будущем Франция понесёт ещё новые поражения (после поражения во франко-прусской войне).