Валентин Катасонов

«Монархический социализм»: социальная утопия или социальный идеал?

Так вот, чтобы не допустить такого кровопролития и остановить движение России к пропасти, Леонтьев предложил идею монархического социализма.

Если марксистский или иной социализм, родившийся в недрах либерализма, претендует на то, чтобы быть новой религией, то социализм Леонтьева на это не претендовал.

По мнению Леонтьева, монархический социализм не должен был затрагивать таких устоев российского общества, как православие, монархическая власть, сословность, поземельная община и т. д.

Фактически под социализмом Леонтьев подразумевал усиление роли государства в экономике, обеспечение более равномерного распределения общественного продукта (предотвращение чрезмерной социально-имущественной поляризации общества), обуздание излишней подвижности капитала, ограничение (или запрет) на свободную торговлю землёй и т. п.

Леонтьев специально подчёркивает, что более равномерное распределение общественного продукта должно осуществляться прежде всего для того, чтобы в стране не было обездоленных людей.

Такая политика не имеет ничего общего с эгалитаризмом, что означает выравнивание.

Но во втором случае речь идёт о выравнивании прав и обязанностей лиц, принадлежащих к разным социальным группам (сословиям).

Предлагая монархический социализм, Леонтьев категорически выступал против уничтожения сословий и той формальной уравниловки, которую предлагали европейские социалисты типа Прудона, Лассаля и Маркса.

К сожалению, предложения Леонтьева о монархическом социализме не только не были взяты на вооружение правительством Российской империи, но не были даже услышаны наверху.

Поэтому вместо монархического социализма Россия получила социализм феодальный, что стало тяжёлым, но отрезвляющим испытанием для русского народа.

Предчувствие «пугачёвщины» и «феодального социализма»

В последние годы своей жизни Леонтьев начинает всерьёз думать о плохих и совсем плохих сценариях развития событий в Российской империи.

«Подвижность капитала» продолжала нарастать, а сословная структура общества – размываться.

Константин Николаевич понимает, что рано или поздно это может кончиться пугачёвщиной. Особенно если царская власть согласится на конституцию и добровольно превратится из абсолютной монархии в конституционную.

За пугачёвщиной он уже просматривает контуры той социальной модели, которую называл феодальным социализмом.

Это уже то общество, официальной религией которого будет атеизм и его подобие под названием «экономический материализм».

С социальной точки зрения это будет общество с преобладающим рабским трудом людей, объединённых в большие коллективы.

Управлять населением будет небольшая группа политических лидеров-социалистов.

Дальнейшее описание такого общества ближайшего будущего по Леонтьеву я продолжать не буду. Оно было очень похоже на тот социализм, который установился в России после 25 октября 1917 года.

С политической точки зрения это было государство диктатуры пролетариата, с социально-экономической точки зрения это было рабство миллионов простых граждан, а в качестве совокупного рабовладельца выступало пролетарское государство.

Средства производства находились в руках этого государства.

Бенефициарами этой модели общества выступали коммунистические вожди.

Эта модель отлично укладывалась в описание того, что Маркс называл азиатским способом производства, а социологи и экономисты XX века – государственным капитализмом.

Этот государственный капитализм прикрывался псевдосоциалистической риторикой.

К описанию советского общества, которое начали строить большевики после семнадцатого года, можно ещё добавить, что оно было атеистическим, а практическая политика пролетарского государства в религиозной сфере стала откровенно богоборческой.

Впрочем, это описание касается советского общества 1920-х годов.

В последующие годы и десятилетия складывалась уже иная модель.

Всё это предсказывал Леонтьев, утверждая также, что эта социалистическая пугачёвщина неизбежно будет сопровождаться большой кровью.

О русской крестьянской общине и «закрепощении» дворянства

Кстати, Леонтьев полагал, что из всех реформ Александра II так называемая аграрная, или крестьянская, реформа не носила откровенно либерального характера.

Леонтьев не возражал против того, чтобы крестьянин был освобождён из-под так называемой крепостной зависимости (хотя и он, и другие современники считали, что скорее это был помещичий патернализм за редкими исключениями).

Против чего Леонтьев возражал, так это против того, чтобы крестьянина освободить без земли, сделав его абсолютно беззащитным перед акулами капитала.

Такие варианты крестьянской реформы обсуждались.

Слава Богу, говорит Леонтьев, что этого не произошло.

Но попытки оторвать крестьянина от земли продолжались.

Чтобы такой сценарий не был реализован, Леонтьев выступает за сохранение крестьянской общины и закрепление за крестьянами прав на общинную землю.

Без этого может быть обрушена важная опора Российской империи.

В той же работе «Средний европеец…» Леонтьев пишет:

«Сильны, могучи у нас только три вещи: византийское православие, родовое и безграничное самодержавие наше и… наш сельский по-земельный мир».

Мало того, что Леонтьев выступал за сохранение сельской общины и закрепление за ней вечных прав на землю.

Здесь он был не одинок.

За это выступали и народники (по крайней мере, некоторые).

Леонтьев идёт дальше.

Он предлагает также «закрепостить» дворянство, т. е. законсервировать это сословие: «Спасение не в том, чтобы усиливать движение, а в том, чтобы как-нибудь приостановить его; если бы можно было найти закон или средство прикрепить дворянские имения, то это было бы хорошо; не развинчивать корпорации надо, а обратить внимание на то, что везде прежние более или менее принудительные (неподвижные) корпорации обратились в слишком свободные (подвижные) ассоциации и что это перерождение гибельно. Надо позаботиться не о том, чтобы крестьян освободить от прикрепления их к мелким участкам их коммуны; а дворян (если мы хотим спасти это сословие для культуры) самих насильно как-нибудь прикрепить к их крупной личной собственности».

В данном предложении Леонтьев абсолютно оригинален.

Никто такого кроме него не предлагал.

Рационально-экономического обоснования в таком предложении нет. Впрочем, Леонтьев сам об этом говорит, подчёркивая, что таким образом можно будет спасти сословие дворян «для культуры».

Пожалуй, это одно из немногих предложений Леонтьева, которое мне лично кажется утопичным или вредным.

Впрочем, в последние годы своей жизни Константин Николаевич к идее «закрепощения» дворянства уже не возвращался.