ГЛАВА 4. ПАВЕЛ
Отец сидел в кресле и молчал. Молчал и Дмитрий. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Маменька тихо вышла, уводя Веру за собой, и в гостиной остались только они вдвоём: старик с тростью и офицер с дороги.
За окном совсем стемнело. Гармонь за прудом смолкла. Только сверчки стрекотали в траве, да изредка в сенях скрипела половица под чьими-то шагами. Пахло воском и старой мебелью, и этот запах был знаком до боли, до щемящего чувства в груди.
— Как служба? — спросил наконец отец. Голос у него был сухой, как осенний лист.
— Служу, батюшка, — ответил Дмитрий.
— Дослужился до чего?
— До штабс-ротмистра. Командир эскадрона.
Отец кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Я хотел тебе дать другое. Ты знаешь. Место в управе. Тихая жизнь. Без этих твоих гусар.
— Я служу, батюшка. В тридцати верстах отсюда. И службу свою не оставлю.
— В тридцати верстах, — повторил отец и усмехнулся. Сухо, без тепла. — А толку? Ты всё равно уедешь. Сначала в полк. Потом — на войну. Я знаю вас, гусар.
— Я служу государю, батюшка. И совесть моя чиста.
— Совесть, — отец сжал губы так, что они превратились в тонкую линию. — Совесть — это когда ты служишь бумагам. А не сабле.
Дмитрий ничего не ответил. Смотрел в окно, где за чёрными силуэтами яблонь мерцали далёкие звёзды. И думал о том, что слова здесь бессильны. Что спорить с отцом бесполезно. Что он всё равно не поймёт.
Отец поднялся. Взял трость. Постоял немного, глядя на сына. И вышел, тяжело ступая по паркету. За ним закрылась дверь. Глухо. Как крышка гроба.
Дмитрий остался один. Посидел ещё немного, слушая сверчков. Потом поднялся и вышел в сад.
Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Пахло яблоками и мокрой землёй. Роса уже выпала, и трава под ногами была холодной. Дмитрий прошёл по дорожке к пруду. Здесь, в детстве, они с Павлом ловили карасей. На самодельные удочки, из орешника. Павел всегда торопился и вытаскивал раньше времени, и потому у него ничего не ловилось. А Дмитрий ждал. Молча, терпеливо. И караси шли к нему сами.
У пруда было тихо. Вода стояла как стекло, и в ней отражались звёзды. Дмитрий сел на старую скамейку. Достал из кармана папиросу, закурил. Дым поплыл вверх, к звёздам, и медленно растаял.
За спиной хрустнула ветка.
— Не спится?
Дмитрий обернулся. Павел. Младший брат. Стоял в темноте, худой, взъерошенный, в расстёгнутом сюртуке. Глаза горели, как угли.
— Павел, — сказал Дмитрий и улыбнулся. — Ты вырос.
— Да брось, — Павел махнул рукой и сел рядом. — Ты сам-то как? Я слышал, у вас там, в полку, весело.
— Бывает.
Павел помолчал. Потом вдруг заговорил быстро, горячо, словно боялся, что не успеет:
— Дима, здесь такое делается. Крестьяне голодают. Помещики жиреют. В управе воруют. А мы сидим и молчим. Я не могу так больше. Я читаю, я думаю, я знаю, что нужно делать. Нужно всё менять. Всё!
Дмитрий посмотрел на него. На это горящее лицо, на эти молодые, ещё не тронутые жизнью глаза. И почувствовал, как в груди что-то сжалось.
— Павел, — сказал он тихо. — Осторожнее.
— Осторожнее? — Павел вскочил. — Осторожнее — это для стариков! А я молод! И я хочу жить по правде!
Он ушёл, быстро, почти бегом. А Дмитрий остался сидеть у пруда. Смотрел на звёзды, на их отражение в тёмной воде. И думал о том, что где-то там, в тридцати верстах, его ждёт эскадрон. А здесь, дома, начинается другая война. И кто знает, какая страшнее.
Настоящий мужчина - подписаться
Отец сидел в кресле и молчал. Молчал и Дмитрий. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Маменька тихо вышла, уводя Веру за собой, и в гостиной остались только они вдвоём: старик с тростью и офицер с дороги.
За окном совсем стемнело. Гармонь за прудом смолкла. Только сверчки стрекотали в траве, да изредка в сенях скрипела половица под чьими-то шагами. Пахло воском и старой мебелью, и этот запах был знаком до боли, до щемящего чувства в груди.
— Как служба? — спросил наконец отец. Голос у него был сухой, как осенний лист.
— Служу, батюшка, — ответил Дмитрий.
— Дослужился до чего?
— До штабс-ротмистра. Командир эскадрона.
Отец кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Я хотел тебе дать другое. Ты знаешь. Место в управе. Тихая жизнь. Без этих твоих гусар.
— Я служу, батюшка. В тридцати верстах отсюда. И службу свою не оставлю.
— В тридцати верстах, — повторил отец и усмехнулся. Сухо, без тепла. — А толку? Ты всё равно уедешь. Сначала в полк. Потом — на войну. Я знаю вас, гусар.
— Я служу государю, батюшка. И совесть моя чиста.
— Совесть, — отец сжал губы так, что они превратились в тонкую линию. — Совесть — это когда ты служишь бумагам. А не сабле.
Дмитрий ничего не ответил. Смотрел в окно, где за чёрными силуэтами яблонь мерцали далёкие звёзды. И думал о том, что слова здесь бессильны. Что спорить с отцом бесполезно. Что он всё равно не поймёт.
Отец поднялся. Взял трость. Постоял немного, глядя на сына. И вышел, тяжело ступая по паркету. За ним закрылась дверь. Глухо. Как крышка гроба.
Дмитрий остался один. Посидел ещё немного, слушая сверчков. Потом поднялся и вышел в сад.
Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Пахло яблоками и мокрой землёй. Роса уже выпала, и трава под ногами была холодной. Дмитрий прошёл по дорожке к пруду. Здесь, в детстве, они с Павлом ловили карасей. На самодельные удочки, из орешника. Павел всегда торопился и вытаскивал раньше времени, и потому у него ничего не ловилось. А Дмитрий ждал. Молча, терпеливо. И караси шли к нему сами.
У пруда было тихо. Вода стояла как стекло, и в ней отражались звёзды. Дмитрий сел на старую скамейку. Достал из кармана папиросу, закурил. Дым поплыл вверх, к звёздам, и медленно растаял.
За спиной хрустнула ветка.
— Не спится?
Дмитрий обернулся. Павел. Младший брат. Стоял в темноте, худой, взъерошенный, в расстёгнутом сюртуке. Глаза горели, как угли.
— Павел, — сказал Дмитрий и улыбнулся. — Ты вырос.
— Да брось, — Павел махнул рукой и сел рядом. — Ты сам-то как? Я слышал, у вас там, в полку, весело.
— Бывает.
Павел помолчал. Потом вдруг заговорил быстро, горячо, словно боялся, что не успеет:
— Дима, здесь такое делается. Крестьяне голодают. Помещики жиреют. В управе воруют. А мы сидим и молчим. Я не могу так больше. Я читаю, я думаю, я знаю, что нужно делать. Нужно всё менять. Всё!
Дмитрий посмотрел на него. На это горящее лицо, на эти молодые, ещё не тронутые жизнью глаза. И почувствовал, как в груди что-то сжалось.
— Павел, — сказал он тихо. — Осторожнее.
— Осторожнее? — Павел вскочил. — Осторожнее — это для стариков! А я молод! И я хочу жить по правде!
Он ушёл, быстро, почти бегом. А Дмитрий остался сидеть у пруда. Смотрел на звёзды, на их отражение в тёмной воде. И думал о том, что где-то там, в тридцати верстах, его ждёт эскадрон. А здесь, дома, начинается другая война. И кто знает, какая страшнее.
Настоящий мужчина - подписаться
Просмотры: 6
