ГЛАВА 4. ПАВЕЛ

Отец сидел в кресле и молчал. Молчал и Дмитрий. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Маменька тихо вышла, уводя Веру за собой, и в гостиной остались только они вдвоём: старик с тростью и офицер с дороги.

За окном совсем стемнело. Гармонь за прудом смолкла. Только сверчки стрекотали в траве, да изредка в сенях скрипела половица под чьими-то шагами. Пахло воском и старой мебелью, и этот запах был знаком до боли, до щемящего чувства в груди.

— Как служба? — спросил наконец отец. Голос у него был сухой, как осенний лист.

— Служу, батюшка, — ответил Дмитрий.

— Дослужился до чего?

— До штабс-ротмистра. Командир эскадрона.

Отец кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— Я хотел тебе дать другое. Ты знаешь. Место в управе. Тихая жизнь. Без этих твоих гусар.

— Я служу, батюшка. В тридцати верстах отсюда. И службу свою не оставлю.

— В тридцати верстах, — повторил отец и усмехнулся. Сухо, без тепла. — А толку? Ты всё равно уедешь. Сначала в полк. Потом — на войну. Я знаю вас, гусар.

— Я служу государю, батюшка. И совесть моя чиста.

— Совесть, — отец сжал губы так, что они превратились в тонкую линию. — Совесть — это когда ты служишь бумагам. А не сабле.

Дмитрий ничего не ответил. Смотрел в окно, где за чёрными силуэтами яблонь мерцали далёкие звёзды. И думал о том, что слова здесь бессильны. Что спорить с отцом бесполезно. Что он всё равно не поймёт.

Отец поднялся. Взял трость. Постоял немного, глядя на сына. И вышел, тяжело ступая по паркету. За ним закрылась дверь. Глухо. Как крышка гроба.

Дмитрий остался один. Посидел ещё немного, слушая сверчков. Потом поднялся и вышел в сад.

Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Пахло яблоками и мокрой землёй. Роса уже выпала, и трава под ногами была холодной. Дмитрий прошёл по дорожке к пруду. Здесь, в детстве, они с Павлом ловили карасей. На самодельные удочки, из орешника. Павел всегда торопился и вытаскивал раньше времени, и потому у него ничего не ловилось. А Дмитрий ждал. Молча, терпеливо. И караси шли к нему сами.

У пруда было тихо. Вода стояла как стекло, и в ней отражались звёзды. Дмитрий сел на старую скамейку. Достал из кармана папиросу, закурил. Дым поплыл вверх, к звёздам, и медленно растаял.

За спиной хрустнула ветка.

— Не спится?

Дмитрий обернулся. Павел. Младший брат. Стоял в темноте, худой, взъерошенный, в расстёгнутом сюртуке. Глаза горели, как угли.

— Павел, — сказал Дмитрий и улыбнулся. — Ты вырос.

— Да брось, — Павел махнул рукой и сел рядом. — Ты сам-то как? Я слышал, у вас там, в полку, весело.

— Бывает.

Павел помолчал. Потом вдруг заговорил быстро, горячо, словно боялся, что не успеет:

— Дима, здесь такое делается. Крестьяне голодают. Помещики жиреют. В управе воруют. А мы сидим и молчим. Я не могу так больше. Я читаю, я думаю, я знаю, что нужно делать. Нужно всё менять. Всё!

Дмитрий посмотрел на него. На это горящее лицо, на эти молодые, ещё не тронутые жизнью глаза. И почувствовал, как в груди что-то сжалось.

— Павел, — сказал он тихо. — Осторожнее.

— Осторожнее? — Павел вскочил. — Осторожнее — это для стариков! А я молод! И я хочу жить по правде!

Он ушёл, быстро, почти бегом. А Дмитрий остался сидеть у пруда. Смотрел на звёзды, на их отражение в тёмной воде. И думал о том, что где-то там, в тридцати верстах, его ждёт эскадрон. А здесь, дома, начинается другая война. И кто знает, какая страшнее.

Настоящий мужчина - подписаться

#ДвеНеделиСчастья