Осташковское Историческое Общество

В июне 1868 года над Осташковом разразилась страшная беда: 8 и 11 числа город охватил разрушительный пожар, чьи последствия повергали в ужас. Огонь не щадил ничего на своём пути — в его пламени погибло до двухсот жилых домов, среди которых немало было прочных каменных строений. Не уцелели и городские торговые ряды: дотла сгорело около шестидесяти лавок. Утрачены оказались и до тридцати промышленных заведений — удар по хозяйственной жизни города был сокрушительным. Почти полностью обратился в руины и Знаменский монастырь, некогда украшавший Осташков.

Спустя неделю после постигшей город трагедии городские власти утвердили правила учреждения ночных караулов в Осташкове — они начали действовать с 17 июня 1868 года:
 
Обыватели каждого квартала обязуются избрать из своей среды старосту для назначения очереди караулов из жителей квартала и сообщить об избранном лице Городской думе.
Избранный староста должен составить список жителей своего квартала и по нему назначать караульных — по одному от каждого дома.
Назначенные в караул лица приступают к исполнению своих обязанностей каждый день с 10 часов вечера и совершают обходы по своему кварталу до 5 часов утра.
Караульный обходит квартал в таком порядке, какой староста сочтёт наиболее удобным; при этом караульный должен иметь на рукаве знак своего квартала.
За всеми караульными каждую ночь по очереди наблюдают гласные думы.
Обязанности караульного состоят в следующем:
Во время ночного дежурства следить за тем, чтобы в квартале не появлялись люди, чьи действия вызывают подозрение. Таких лиц караульный должен через соседей направлять в полицию.
В случае появления в доме или в каком‑либо строении огня или дыма караульный должен немедленно выяснить причину. Если он обнаружит пожар, то обязан разбудить хозяев дома и жителей квартала, а также через посыльных сообщить о происшествии караульному на Преображенской колокольне и в помещение Пожарного сарая.
Кроме того, караульный по своему усмотрению должен принимать все необходимые меры для обеспечения безопасности города. Этим он полностью реализует цель думы — заменить наёмный караул дежурствами самих обывателей. Предполагается, что, оберегая в квартале свою собственность, обыватель по нравственному долгу приложит все усилия и для защиты имущества своих ближних.
Городская дума надеется, что каждый, к кому относится эта обязанность, не пренебрежёт ею и тем самым принесёт общественную пользу.
Помимо обязанностей, упомянутых выше, на старост кварталов возлагается:
Немедленно осмотреть в своём квартале печи и трубы в домах и других помещениях и в случае неисправности чего‑либо запечатать их и довести до сведения особой комиссии, которая помещается в думе.
Постоянно наблюдать, чтобы печи и трубы были в исправности.
Не допускать, чтобы топились при заводах деревянные риги.
Во дворах не допускать складирования таких материалов, которые могут стать причиной пожара, например смолы, дёгтя, бересты и т. п.
Впредь до особого распоряжения не допускать топки бань.
Город Осташков, 16 июня 1868 года.
Городской голова Ф. Савин.
Гласные: А. Лебедев, Н. Бочкарёв.
Печатать дозволяется: Уездный исправник Бойков.
Отпечатано в типографии В. Серебренниковой.

Источник: ГАТО ф.815 о.1 д.779

«ПАУК»: ЗАБЫТЫЙ ГОЛОС УЕЗДНОЙ САТИРЫ.

В вихре революционных событий 1918 года, когда рушилась старая империя и с трудом рождалась новая власть, культурная жизнь не замерла даже в глубокой провинции. Одним из самых любопытных и мимолетных явлений того времени в Тверской губернии стал еженедельный иллюстрированный журнал сатиры и юмора «Паук», четыре выпуска которого вышли в уездном городе Осташкове.
Издание появилось на свет в типографии Союза рабочих печатного дела. Это был скромный восьмиполосный еженедельник, редакция которого ютилась прямо в типографских цехах. Редактором-издателем выступил Осип Смольский. Журнал просуществовал недолго — с его страниц успели прозвучать голоса лишь четырех номеров, после чего издание бесследно исчезло, оставив после себя лишь библиографическую редкость, ныне хранящуюся в фондах Российской государственной библиотеки.
«Паук» появился в переломное время, но парадоксальным образом почти полностью игнорировал глобальные политические потрясения. В то время как в столицах кипели идеологические баталии, осташковский журнал сосредоточился на приземленной, житейской тематике.
Страницы «Паука» были наполнены:
Местным колоритом: излюбленной мишенью сатириков стали любовные похождения монахов местного монастыря.
Бытовухой: стихи о любви соседствовали с рубриками «мысли вслух», где авторы сетовали на вечные российские беды — разгул спекуляции, дороговизну и голод.
Интеллигенцией: отдельные фельетоны и карикатуры были направлены против «вчерашних саботажников» — представителей буржуазной интеллигенции, которые еще вчера саботировали новую власть, а сегодня были вынуждены идти к ней на службу.
Несмотря на заявленную «иллюстрированность», художественными достоинствами рисунки, подписанные псевдонимами, не блистали. То же касалось и литературного отдела. В создании журнала участвовали местные авторы: М. Кашин, А. Никаноров, Н. Окский, сам О. Смольский и М. Федоров.
Уровень текстов был скорее любительским, что, впрочем, характерно для большинства уездных изданий того периода. «Паук» не претендовал на всероссийскую славу «Сатирикона» или «Нового Сатирикона», его задачей было дать выход народному недовольству и просто рассмешить обывателя в тяжелые времена.
Сегодня журнал «Паук» представляет огромную ценность для краеведов и историков литературы. Это уникальный документ, фиксирующий повседневную жизнь и настроения провинциального общества в первый, самый хаотичный год после Октябрьской революции. Он показывает, что даже в Осташкове, вдали от Петрограда и Москвы, люди пытались осмыслить новую реальность через смех, высмеивая то, что было им ближе всего — жадных монахов, пустые полки лавок и растерянных «бывших людей».

ВРАГИ НАРОДА ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИЗНАНКА ЧЕЛЮСКИНСКОЙ ЭПОПЕИ.

История спасения экипажа парохода «Челюскин» в 1934 году традиционно воспринимается как абсолютный триумф советского духа и технической мысли. Однако, если рассматривать это событие на фоне разворачивающегося в стране Большого террора, за глянцевым фасадом официальной хроники проступают тревожные тени. Могли ли на корабле, идущем осваивать Северный морской путь, находиться заключенные? Архивные данные опровергают мифы о «корабле-зековозе», но подтверждают: на борту были люди, уже прошедшие через жернова репрессивной машины.
Самым ярким и противоречивым персонажем этой драмы был Алексей Николаевич Бобров — первый заместитель начальника экспедиции Отто Шмидта. Его биография читается как готовый сценарий для политического триллера. Уроженец города Осташкова (в официальных изданиях его часто называли ленинградцем), он был подкидышем, воспитанным в местном приюте. В 1905 году, в 19 лет, Бобров вступил в РСДРП(б) и состоял в подпольной военной организации, участвуя в «эксах» — экспроприациях, которые сегодня назвали бы терроризмом.
Однако в его партийном стаже зияет странная дыра — перерыв с 1913 по 1917 год. В анкетах он скромно указывал специальность «экономист», скрывая бурное прошлое профессионального революционера.
Кульминация его биографии наступает 5 января 1931 года. Всего за два года до отплытия «Челюскина» Алексей Бобров был арестован ОГПУ по пункту 13 статьи 58 УК РСФСР — «Активные действия... против рабочего класса... при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны». Эта редкая формулировка грозила высшей мерой социальной защиты — расстрелом. Одновременно была арестована и его жена, Елизавета Ивановна.
Дальнейшее поражает воображение: после 10 месяцев в ленинградском «Большом доме» Елизавета была освобождена, а в марте 1932 года на свободу вышел и сам Бобров. Обоснования этого решения в архивах ФСБ не сохранилось. И уже через год с небольшим «несостоявшийся враг народа» назначается комиссаром в самую важную пропагандистскую экспедицию страны.
Политическая тень преследовала Боброва даже в ледяном плену Чукотского моря. В архивах Главсевморпути (РГАЭ) обнаружена радиограмма от 24 января 1934 года, адресованная лично председателю ЦИК Михаилу Калинину. Находясь на борту затертого льдами судна, Бобров взволнованно спрашивает: «Не рецидив ли болезни 1930 года? Убедительно прошу выяснить». Очевидно, под «болезнью» подразумевался новый виток репрессий против него или его семьи.
Ответ из Москвы, согласованный с родными, был уклончивым: «Семья крайне удивлена... Дома все здоровы». Радисты Эрнст Кренкель или Иванов были вынуждены передавать эти тревожные сообщения, что заставляет задуматься о наличии на судне второй, секретной радиостанции.
Участие в эпопее едва не стоило Боброву жизни: уже после гибели судна, в ледовом лагере, уэленский врач Леонтьев буквально в последний момент спас его от смерти от перитонита, развившегося из-за банального аппендицита.
Примечательно, что семья Бобровых пользовалась исключительными привилегиями. В архивах сохранилось удостоверение, выданное жене комиссара для поездки из Москвы во Владивосток навстречу мужу. В документе прямо указано: «Просьба ко всем партийным, профессиональным и общественным организациям оказывать т. Бобровой всяческое содействие». Подобных документов для других челюскинцев не обнаружено.
Помимо Боброва, на борту находились еще двое человек, в разной степени затронутых репрессиями. Это доказывает, что челюскинская эпопея была не только триумфом полярной авиации, но и сложным политическим актом. В условиях надвигающегося 1937 года подвиг челюскинцев и надзор органов шли рука об руку, а рядом с героями-полярниками находились люди, балансировавшие на грани между всесоюзной славой и расстрельным списком.

Усадьба Новые Ельцы. Начало XX века.

19 марта 1875 года в Осташковскую городскую управу легло прошение от местного мещанина Василия Панкратовича Запутряева. Суть дела была проста и до боли знакома: арендатор просил избавить его от острова Кличен, который он держал в аренде уже десять лет, с 1865 года.
За эти годы, как писал Василий Панкратович, он почти ежегодно терпел убытки от самих же горожан. Летом осташи приезжали на остров отдыхать, вытаптывали хлеб, мяли траву, а по ночам воровали сено и зерно прямо из снопов, увозя домой. Ломали и жгли изгороди. Последней каплей стал 1874 год, когда мещанский сын Егор Коровкин сжег два одонка сена на 150 рублей.
Запутряев пытался действовать по закону. Он писал объявления, ходил к Мировому судье. Судья даже присудил взыскать с Коровкина 108 рублей, но взять с того было нечего — он оказался несостоятельным. Преследования через суд обернулись лишь тратой времени и пошлин. Долги самого Запутряева перед городом за аренду (по 70 рублей серебром в год) накопились за десять лет, и платить их было уже нечем. Вложив около 600 рублей в постройки — дом в три окна, избу, амбар, хлев, конюшню и гумно с ригою, — Василий Панкратович просил Думу забрать остров и передать другому лицу, а его за строения хоть как-то вознаградить.
Дума разобрала дело быстро. Решение было сухим и не в пользу арендатора. Остров Кличен со всеми постройками приняли в ведение Управы для передачи с торгов. Ходатайство Запутряева о деньгах оставили без последствий: по условиям старого контракта и закону все постройки должны были отойти городу бесплатно. Василия Панкратовича взяли под расписку, обязав сдать строения в целости. Охранять их он отказался наотрез, заявив, что срок его аренды истек еще в январе, и он не нанимался бесплатно работать сторожем.
21 мая 1875 года состоялись первые торги. Остров на один год до мая 1876-го выиграл купец Иван Игнатьевич Савин. Однако уже в ноябре он пришел в Управу с просьбой забрать у него остров с 1 января 1876 года. Видимо, годовая аренда оказалась невыгодной или слишком хлопотной.
Управа назначила новые торги на 22 ноября 1875 года, но теперь остров отдавался сразу на 10 лет. Условия были прописаны четко:
Аренда с 1 января 1876 года.
Можно пахать, разводить сады и огороды, ставить фабрики, заводы и лавки (кроме питейных).
Главный подвох: по статье 1697 законов гражданских всё, что арендатор построит за 10 лет, в конце срока переходит городу бесплатно.
Старые постройки Запутряева новый хозяин получал бесплатно по описи. Если что-то сожжет или сломает — штраф 50 рублей городу.
Лес рубить нельзя, за его сохранность арендатор отвечает сам.
Песок и глину можно брать для себя, но если ставить кирпичный завод — пользуйся сколько хочешь. Городу для общественных нужд песок давать бесплатно.
Арендная плата вносится вперед каждый год. Просрочка больше полугода — Управа забирает остров и взыскивает убытки.
Сдать остров другому лицу раньше срока можно только с согласия Управы.
На торги 22 ноября желающих нашлось немного. За право владеть Кличеном на целое десятилетие развернулась нешуточная, но короткая борьба. В итоге за 51 рубль остров на 10 лет достался Матвею Матвеевичу Савину.
Десятилетняя эпопея Василия Запутряева, разорившегося на гостеприимстве земляков, закончилась. Для острова Кличен началась новая, более прагматичная глава.

Источник: ГАТО ф.1053 оп.1 д.17

1850 год. Первый мост через Волгу

работой на пенсии стала забота о памяти. Он возглавлял спортивно-технический клуб и все свободное время посвящал молодежи, проводя уроки мужества и рассказывая школьникам о том, чего стоила Победа.
Он был человеком удивительной судьбы: в день своего 90-летия Николай Михайлович совершил почетный полуденный выстрел из пушки Нарышкина бастиона Петропавловской крепости.
Николай Беляев скончался 8 декабря 2015 года в Санкт-Петербурге. Проститься с ветераном пришли сотни людей — церемония прошла в кинотеатре «Восход». Он был похоронен на Серафимовском кладбище
с высшими воинскими почестями, которые отдал почетный караул Западного военного округа.
В 2016 году на фасаде дома 41 корпус 3 на улице Партизана Германа, где ветеран прожил свои последние десятилетия, была открыта мемориальная доска. Примечательно, что после его ухода из жизни в прессе ошибочно назвали Беляева последним живым участником штурма Рейхстага, хотя на тот момент в мире оставалось еще семеро свидетелей этого великого события.

НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ БЕЛЯЕВ: СОЛДАТ, ДОШЕДШИЙ ДО РЕЙХСТАГА.

История Великой Отечественной войны складывается не только из грандиозных стратегических планов, но и из миллионов личных судеб. Одна из таких ярких и пронзительных биографий принадлежит Николаю Михайловичу Беляеву — гвардии старшему сержанту, комсоргу, чья жизнь стала живым мостом между эпохой военного лихолетья и современностью.
Николай Беляев родился 22 октября 1922 года в тихой деревне Кобенево Осташковского уезда Тверской губернии в простой крестьянской семье. Его юность была наполнена тем светлым энтузиазмом, который отличал предвоенное поколение. Окончив восемь классов, он нашел свое призвание в журналистике, устроившись в районную газету «Ленинский ударник». Именно там, на редакционном пороге, произошла встреча, определившая одну из самых трогательных линий его судьбы — он познакомился с Лизой Чайкиной, энергичным секретарем Пеновского райкома ВЛКСМ. Их дружба, полная юношеских надежд, оборвалась с приходом войны, но навсегда осталась в сердце Николая.
Воскресное утро 22 июня 1941 года застало Беляева на стадионе — он как раз сдавал нормы ГТО, готовя себя к труду и обороне. А уже 29 июня в Пеновском военкомате он стоял в очереди добровольцев.
Его фронтовой путь начался на самом краю советской земли. В составе 52-й стрелковой дивизии, которая 25 декабря 1941 года за массовый героизм была преобразована в легендарную 10-ю гвардейскую, Беляев с августа 1941 года встал на защиту Мурманска в суровом Заполярье. Начав службу простым подносчиком мин в третьей миномётной роте 58-го стрелкового полка, он прошел через ледяную стужу и скалы Кольского полуострова.
В августе 1943 года, уже в звании гвардии старшего сержанта, он был переведен на Северо-Западный фронт в 127-ю отдельную стрелковую бригаду. На подступах к Старой Руссе, освобождая город 16 августа, Николай был ранен, но отказался покидать позицию. Командовал отделением 50-мм миномётов до 21 августа, за что был удостоен медали «За боевые заслуги».
После излечения в госпитале Беляев окончил офицерские курсы, получив звание младшего лейтенанта. Он вернулся в строй в 756-й стрелковый полк 150-й стрелковой дивизии — то самое соединение, которому суждено было водрузить Знамя Победы. Служа комсоргом полка в составе 3-й ударной армии, он был легко ранен во второй раз во время ожесточенных боев на правом берегу латвийской реки Айвиексте. За мужество в тех боях он получил Орден Отечественной войны II степени.
В январе 1945 года его армия была переброшена на главное направление удара — в состав 1-го Белорусского фронта. Николай Беляев прошел с боями Польшу, освобождая Варшаву. В бою за город Вангерин он лично поднял залегших под огнем солдат в атаку, за что был представлен к Ордену Отечественной войны I степени, однако командование вручило ему Орден Красной Звезды. В конце апреля 1945 года за блестящую организацию комсомольской работы в полку, поднимавшей боевой дух бойцов, он вновь был представлен к Ордену Отечественной войны I степени. Эту награду ему вручили уже в июне, после безоговорочной капитуляции Германии.
Штурм Рейхстага стал кульминацией войны. Николай Беляев находился в группе прикрытия, которая следовала сразу за легендарной знаменосной группой Михаила Егорова и Мелитона Кантарии. Он видел, как над дымящимся куполом заалело Знамя Победы.
Перед этим историческим моментом произошла трагедия: при попытке установить самодельное знамя на башне погиб его близкий фронтовой друг Пётр Пятницкий. Когда гарнизон Рейхстага сдался и в здании воцарилась тишина, Николай Беляев взял кусок штукатурки и, вспомнив свою довоенную подругу, расстрелянную фашистами, вывел на стене заветные слова: «Наша Лиза». Эта надпись стала одним из самых пронзительных памятников не только Великой Победе, но и личной скорби солдата.
После войны офицер-фронтовик продолжил службу на Тихоокеанском флоте. Демобилизовавшись, Николай Михайлович почти сорок лет — до 2001 года — проработал в Ленинграде на фабрике «Красное знамя». Но главной его