Истории о любви

Оля подарила Феликсу на Новый год набор для сыроварения, потому что он полгода смотрел видео про домашний сыр и говорил, что «это же просто».
— Ты понимаешь, что там молоко, фермент и температура?
— Понимаю.
— И всё.
— И всё, — сказал Феликс. — Люди делают сыр тысячи лет, у них не было ни градусников, ни интернета.
В наборе были: форма, марля, термометр, пакетик с ферментом, пакетик с закваской и книжка на сорок страниц. Молоко надо было покупать отдельно: десять литров.
— Десять литров.
— На килограмм сыра.
— А из магазинного можно?
— Нужно фермерское, — сказал Феликс. — Магазинное пастеризованное, там всё убитое.
Оля нашла фермера через знакомую знакомых, и в субботу Феликс привёз десять литров в двух канистрах.
Первый сыр делался шесть часов.
Феликс нагрел молоко до тридцати двух градусов, добавил закваску, подождал сорок минут, добавил фермент, подождал ещё сорок, и всё это время стоял над кастрюлей с термометром, как часовой.
— Оно не густеет.
— Дай ему время.
— В видео за сорок минут.
— У тебя не видео. У тебя десять литров и январь.
Оно загустело на час позже, и Феликс разрезал сгусток ножом, как учили, на кубики, и кубики поплыли в сыворотке, и это был первый момент, когда он закричал: «Оля, посмотри!
Оля посмотрела. Сыворотка была желтоватая, кубики белые, кастрюля выглядела как что-то из медицинского кабинета.
Дальше сгусток надо было откинуть на марлю, дать стечь, положить в форму, поставить под пресс.
Пресса не было. Феликс поставил форму в дуршлаг, накрыл тарелкой, сверху положил три книги — «Атлас мира», «Войну и мир» и учебник сопромата, оставшийся от института.
— Ты прессуешь сыр Пушкиным?
— Лесковым.
— Что?
— Толстой там, а Пушкин в томике, я его не взял.
Через два дня сыр вынули. Он был похож на кусок белого мыла и весил восемьсот граммов. Феликс посолил его, обсушил и убрал в холодильник на две недели.
Всю неделю он открывал холодильник и смотрел.
— Он пахнет, — сказала Оля.
— Это нормально.
— Он пахнет носками.
— Это ферментация.
Через две недели сыр разрезали. Внутри он был плотный, слегка резиновый, с очень слабым вкусом.
Феликс жевал и молчал. Оля попробовала.
— Ну? — спросил он.
— Он ничего.
— Он хороший.
— Он ничего и хороший — это разное.
— Он первый.
— Он первый, — согласилась Оля.
Кот, которого звали Пломбир, отказался от сыра, хотя к молоку выходил всегда. Это Феликса задело сильнее всего.
Дальше пошла серия. Второй сыр получился солёный — Феликс пересолил, потому что «мало, судя по вкусу». Третий не получился совсем: молоко было из магазина, сгусток встал комками, из формы вышла не сырная голова, а нечто, похожее на творожную запеканку, которую Феликс всё равно съел.
Четвёртый был камамбер. Он делался две недели, оброс белой плесенью, лежал на решётке в контейнере, вонял на весь холодильник, и Оля три раза спросила, всё ли идёт по плану.
Феликс ответил, что так и должно быть.
Камамбер получился настоящий: мягкий, с тонкой корочкой, с аммиачным запахом, который знаком каждому, кто покупал его в магазине. Оля его съела почти одна, потому что https://vk.ru/love_ictori к нему с уважением, как к документу.
Дети отказались от всего: старший сказал, что это «сыр из интернета», младшая попробовала и сказала: «Пахнет дедушкой».
Сейчас Феликсу сорок один, и он делает сыр каждый январь — «сезон сыра», как он говорит. Оля покупает молоко, он варит, дети терпят запах и едят магазинный.
Кастрюля — та же, эмалированная, купленная специально, десять литров, и она стоит в кладовке одиннадцать месяцев в году.
Феликс говорит, что за шесть лет он так и не научился делать твёрдый сыр, как надо: то пересолит, то передавит. Оля говорит, что самый вкусный был четвёртый — тот, который «из интернета не получится повторить».
Под прессом, кстати, до сих пор Толстой. Учебник сопромата Феликс убрал после третьего сыра: сказал, что он слишком давит. Оля говорит, что это первая известная ей семья, где сыр прессуют классикой, и что если бы она знала это до Нового года, она бы не подарила ему набор, а просто купила сыра в магазине.
#короткиеистории #историиолюбви #нинакислицына #пролюбовь #олюбви

Любовный роман ругают за предсказуемость: мол, уже на первой главе ясно, чем всё кончится. Ясно. В этом и дело.
Вера читает «Бархатный август»: героиня в платье цвета спелой вишни, герой пахнет сандалом, на двести четырнадцатой странице воздух густеет, как мёд, на двести двадцать шестой звучит объяснение в любви. Вера знает, что будет дальше, с той же точностью, с какой знает, что в одиннадцать Сергей пойдёт чинить смеситель. И всё равно читает. На обороте распечатки у неё список: «сердце пропустило удар» отмечено три раза, «мир сузился до одного человека» один, зато с восклицательным знаком, который поставила не она.
Зачем? Затем, что читателю любовного романа нужна не неизвестность, а гарантия. В жизни никто не обещает, что на двести двадцать шестой странице вам объяснятся в любви. В книге обещают с первой. Двести, триста, четыреста страниц человек живёт в мире, где чувство в конце концов названо вслух, и за эту уверенность платит деньги. Четыре переиздания у романа не потому, что читательницы верят в сандал, а потому что им нужно место, где любовь всё-таки случается.
И читатель этот совсем не наивный, как принято думать. Он замечает и мёд, и подкосившиеся колени, и то, что герой говорит «ты моя вселенная» ровно так, как говорили в десяти других книгах. Он просто пришёл не проверять автора на достоверность. Он пришёл почувствовать. И когда вместо чувства ему подсовывают штамп, он закрывает книгу на середине и потом не может объяснить почему: вроде всё как надо, а не верится.
Поэтому самые строгие читатели любовных романов и самые преданные. Они читают не для того, чтобы отключить голову, а чтобы наконец поверить. И им достаточно малого: он ставит чайник, она смотрит на его руки. Он приносит грелку и спрашивает, горячо ли. Он говорит не «ты моя вселенная», а «ты чего не спишь?».
#книги #любовныйроман #чточитать #книжныйблог #литература #пролюбовь #короткиеистории

Книги учат не судить по обложке, а людей почему-то судят именно по ней и на первой странице закрывают. Хотя каждый человек как книга: у одного переплёт золотой, а внутри инструкция к холодильнику; у другого серый библиотечный картон и штамп «выдаётся на дом», а на двадцатой странице так, что ночью не оторвёшься. Прежде чем писать на человеке «прочитано», дойдите хотя бы до середины.
#статус
#прокниги
#пролюдей
#проотношения

Осень я люблю за то, что она быстро показывает людей. Летом все одинаковые: загорелые, в шортах, с удочкой на мостках, и попробуй разбери, кто из них кто. А в октябре человек выходит утром на улицу, и сразу видно, что у него в жизни.

•КАК ПРИДУМЫВАЕТСЯ СЮЖЕТ•
Есть у меня привычка, за которую мне неловко только первые тридцать секунд: я спрашиваю у людей, что происходит. Не подслушиваю, именно спрашиваю. Курьеру в лифте с букетом я однажды сказала: «Кому это такое счастье?» Он ответил: «Не имею права говорить». И вот с этого «не имею права» всё началось.
Дальше было так. Я вышла из лифта и подумала: а почему, собственно, не имеет права? Цветы не бомба, адресат в открытке не значится, заказчик не подпольщик. Значит, есть причина, и причина смешная. Так появился первый вопрос, а сюжет у меня, если честно, всегда начинается с вопроса, на который я не знаю ответа. Пока знаю, писать нечего.
Я придумала три варианта, как в плохом детективе. Бывший муж, который скучает. Подруга, которая решила устроить личную жизнь подруги чужими руками. Сосед, который здоровается в лифте и один раз придержал дверь. Все три варианта были рабочие и все три были скучные. Я их отмела не потому, что плохие, а потому что их придумал бы любой.
А потом я подумала: а если это мама? И засмеялась в голос прямо на улице, потому что это было нелепо и в то же время абсолютно жизненно. Мама, которая уверена, что телевизор портит зрение, а мужчина в доме нужен только чтобы чинить кран. Мама, которая видит: дочь сидит дома, и с ней не происходит ничего, кроме работы. И тогда мама заказывает цветы и подписывает открытку чужим именем, потому что цветы должны происходить.
Дальше сюжет пошёл сам, и это лучший признак того, что он живой. Если героиня ждёт цветы, она начинает к ним готовиться: варить кофе к половине восьмого, снимать глину с лица, надевать лифчик к семи тридцати. Женщина, которая прихорашивается для курьера, — это уже смешно, и в этом смехе сразу спрятана вся её одинокость. А потом мне стало её жалко, и я придумала курьера, который месяц смотрит на неё так, будто эти цветы от него. Потому что мужчина, который приносит чужие цветы и молчит, — это и есть роман.
Вот и весь метод, если его можно так назвать. Подслушать одну фразу. Спросить «почему». Придумать три скучных ответа, чтобы их выбросить. Найти четвёртый, от которого смешно, а через день обнаружить, что под смешным у тебя болит. Сюжет держится на этом стыке: смешно и больно одновременно, и одно без другого не работает. Если только смешно — выходит анекдот. Если только больно — выходит та самая проза, где воздух густеет, как мёд, и хочется поставить галочку.
А ещё я всегда проверяю: а героине-то что с этого? Если ответа нет, значит, я придумала не сюжет, а идею, и роман из неё не вырастет.
Здесь я рассказываю, как делаются мои книги. Подписывайтесь, если вам интересно заглядывать на кухню. И скажите в комментариях: какая случайная фраза когда-нибудь перевернула ваши планы на день? У меня из таких фраз уже три романа.

#женскийроман #любовныйроман #какпишется

Кофе стынет, листья тонут в луже у ливнёвки. А любовь всё равно живёт в мелочах: в стакане, который несут через полгорода, чтобы не остыл, и в вопросе «горячо?»

Книжное похмелье...

Сюжетные тропы, вокруг которых строится история любви 🪄

Типы читателей

Ксения уехала в Лиссабон в январе, на три месяца, редактировать переводы для издательства, которое почему-то решило, что португальскую прозу лучше всего править именно в Португалии. Она сняла комнату в Алфаме, на четвёртом этаже без лифта, с окном в стену соседнего дома, и в первый же месяц поняла: португальцы говорят быстро, а она — медленно, и из-за этого все разговоры получаются короче, чем она планировала.
В её доме красили лестницу. Или, точнее, восстанавливали: тёмно-синие азулежу на стенах подъезда осыпались ещё при Салазаре, и управляющий наконец нашёл денег.
Мастер приходил каждое утро в четверть девятого, раскладывал на ступенях тряпку, ставил ведро с раствором и начинал выкладывать плитку узором, которого Ксения не могла разглядеть с высоты своего этажа. Звали его Жуан. Ему было около пятидесяти, у него были седые усы, и он всегда говорил «бон диа» так, будто желал ей хорошего дня по-настоящему.
Через неделю Ксения спустилась и села на ступеньку, чтобы посмотреть. Кусочки были маленькие, по два сантиметра, разных оттенков синего, и Жуан раскладывал их руками, как выкладывают мозаику, — и на ступени проступал то ли цветок, то ли волна.
— Bonito, — сказала Ксения.
— Obrigado, — сказал Жуан и показал рукой: хочешь попробовать?
Она попробовала. У неё получилось криво. Он посмеялся, ничего не сказал, снял её плитку и вернул на место свою.
Словарь у них был бедный, обоюдно. Ксения знала «bom dia», «obrigada», «desculpe» и «onde fica o mercado». Жуан знал «hi», «please» и «Natalia», потому что его племянница вышла замуж за русского, которого все звали просто «Natalia», хотя его звали Николай. Больше общих слов не было, и они начали рисовать.
Жуан носил с собой блокнот в клетку для чертежей, а Ксения стала приносить карандаш. На первой странице появилась рыба: он нарисовал рыбу и вопросительный знак — значит, спрашивал, любит ли она рыбу. Ксения нарисовала рыбу, сердце и вилку. Жуан засмеялся, забрал блокнот и вернул на следующий день уже с ответом: рыба, бутылка, две тарелки и человечек с длинными волосами.
Так они за месяц нарисовали пятьдесят восемь страниц. Про её сестру, которая живёт в Новосибирске и перестала звонить. Про его жену, которая умерла шесть лет назад, — это был рисунок с крестом и деревом. Про кота, который у него живёт и жрёт только сардины. Про Москву, где летом тридцать и зимой минус двадцать, и там у Ксении однушка и кашпо с лимоном, за которое надо просить соседку.
В феврале случилась беда: Ксения вышла из дома и увидела, что узор на первой ступени не сошёлся. Жуан сидел на корточках и смотрел на свою работу так, как смотрят на больного человека.
— Ошибка, — сказал он. — Erro.
Он выложил волну синим и голубым, а одна плитка — ярко-синяя — стояла не на месте, и это было видно с любого этажа. Ксения села рядом. Он показал: новую плитку привезли из Синтры, из той же старой партии, и она другого оттенка — эпоха всё равно не сойдётся, как ни старайся.
Ксения взяла карандаш и нарисовала на странице кривое сердце. Потом подписала: «К.». Жуан посмотрел, потом взял карандаш, обвёл её сердце другой рукой и подписал: «J.» — и это заняло у них минуту, а говорили они об этом потом ещё два месяца.
В марте она должна была уехать. В феврале она нашла нового арендатора на свою квартиру в Москве, а в издательстве объяснила, что ей нужна удалённая работа, потому что она разбирается в португальской прозе теперь гораздо лучше.
У них есть дом в Марвиле — не дом, две комнаты над магазином. Кот жрёт сардины. Внутри на стенах Ксения развесила пятьдесят восемь страниц из блокнота под стеклом, а на кухне живёт кашпо с лимоном, которое приехало из Москвы в чемодане, потому что Ксения не смогла его оставить. Жуан до сих пор не выучил русский, но «здравствуйте», «спасибо» и «лимонад» говорит уже правильно. А в подъезде, у первой ступени, так и стоит одна ярко-синяя плитка не на месте. Они решили её не менять. Из-за неё вся волна видна, говорят они, — вот эта, одна, кривая, и есть настоящая.
#историиолюбви