Ксения уехала в Лиссабон в январе, на три месяца, редактировать…
Ксения уехала в Лиссабон в январе, на три месяца, редактировать переводы для издательства, которое почему-то решило, что португальскую прозу лучше всего править именно в Португалии. Она сняла комнату в Алфаме, на четвёртом этаже без лифта, с окном в стену соседнего дома, и в первый же месяц поняла: португальцы говорят быстро, а она — медленно, и из-за этого все разговоры получаются короче, чем она планировала.
В её доме красили лестницу. Или, точнее, восстанавливали: тёмно-синие азулежу на стенах подъезда осыпались ещё при Салазаре, и управляющий наконец нашёл денег.
Мастер приходил каждое утро в четверть девятого, раскладывал на ступенях тряпку, ставил ведро с раствором и начинал выкладывать плитку узором, которого Ксения не могла разглядеть с высоты своего этажа. Звали его Жуан. Ему было около пятидесяти, у него были седые усы, и он всегда говорил «бон диа» так, будто желал ей хорошего дня по-настоящему.
Через неделю Ксения спустилась и села на ступеньку, чтобы посмотреть. Кусочки были маленькие, по два сантиметра, разных оттенков синего, и Жуан раскладывал их руками, как выкладывают мозаику, — и на ступени проступал то ли цветок, то ли волна.
— Bonito, — сказала Ксения.
— Obrigado, — сказал Жуан и показал рукой: хочешь попробовать?
Она попробовала. У неё получилось криво. Он посмеялся, ничего не сказал, снял её плитку и вернул на место свою.
Словарь у них был бедный, обоюдно. Ксения знала «bom dia», «obrigada», «desculpe» и «onde fica o mercado». Жуан знал «hi», «please» и «Natalia», потому что его племянница вышла замуж за русского, которого все звали просто «Natalia», хотя его звали Николай. Больше общих слов не было, и они начали рисовать.
Жуан носил с собой блокнот в клетку для чертежей, а Ксения стала приносить карандаш. На первой странице появилась рыба: он нарисовал рыбу и вопросительный знак — значит, спрашивал, любит ли она рыбу. Ксения нарисовала рыбу, сердце и вилку. Жуан засмеялся, забрал блокнот и вернул на следующий день уже с ответом: рыба, бутылка, две тарелки и человечек с длинными волосами.
Так они за месяц нарисовали пятьдесят восемь страниц. Про её сестру, которая живёт в Новосибирске и перестала звонить. Про его жену, которая умерла шесть лет назад, — это был рисунок с крестом и деревом. Про кота, который у него живёт и жрёт только сардины. Про Москву, где летом тридцать и зимой минус двадцать, и там у Ксении однушка и кашпо с лимоном, за которое надо просить соседку.
В феврале случилась беда: Ксения вышла из дома и увидела, что узор на первой ступени не сошёлся. Жуан сидел на корточках и смотрел на свою работу так, как смотрят на больного человека.
— Ошибка, — сказал он. — Erro.
Он выложил волну синим и голубым, а одна плитка — ярко-синяя — стояла не на месте, и это было видно с любого этажа. Ксения села рядом. Он показал: новую плитку привезли из Синтры, из той же старой партии, и она другого оттенка — эпоха всё равно не сойдётся, как ни старайся.
Ксения взяла карандаш и нарисовала на странице кривое сердце. Потом подписала: «К.». Жуан посмотрел, потом взял карандаш, обвёл её сердце другой рукой и подписал: «J.» — и это заняло у них минуту, а говорили они об этом потом ещё два месяца.
В марте она должна была уехать. В феврале она нашла нового арендатора на свою квартиру в Москве, а в издательстве объяснила, что ей нужна удалённая работа, потому что она разбирается в португальской прозе теперь гораздо лучше.
У них есть дом в Марвиле — не дом, две комнаты над магазином. Кот жрёт сардины. Внутри на стенах Ксения развесила пятьдесят восемь страниц из блокнота под стеклом, а на кухне живёт кашпо с лимоном, которое приехало из Москвы в чемодане, потому что Ксения не смогла его оставить. Жуан до сих пор не выучил русский, но «здравствуйте», «спасибо» и «лимонад» говорит уже правильно. А в подъезде, у первой ступени, так и стоит одна ярко-синяя плитка не на месте. Они решили её не менять. Из-за неё вся волна видна, говорят они, — вот эта, одна, кривая, и есть настоящая.
#историиолюбви
В её доме красили лестницу. Или, точнее, восстанавливали: тёмно-синие азулежу на стенах подъезда осыпались ещё при Салазаре, и управляющий наконец нашёл денег.
Мастер приходил каждое утро в четверть девятого, раскладывал на ступенях тряпку, ставил ведро с раствором и начинал выкладывать плитку узором, которого Ксения не могла разглядеть с высоты своего этажа. Звали его Жуан. Ему было около пятидесяти, у него были седые усы, и он всегда говорил «бон диа» так, будто желал ей хорошего дня по-настоящему.
Через неделю Ксения спустилась и села на ступеньку, чтобы посмотреть. Кусочки были маленькие, по два сантиметра, разных оттенков синего, и Жуан раскладывал их руками, как выкладывают мозаику, — и на ступени проступал то ли цветок, то ли волна.
— Bonito, — сказала Ксения.
— Obrigado, — сказал Жуан и показал рукой: хочешь попробовать?
Она попробовала. У неё получилось криво. Он посмеялся, ничего не сказал, снял её плитку и вернул на место свою.
Словарь у них был бедный, обоюдно. Ксения знала «bom dia», «obrigada», «desculpe» и «onde fica o mercado». Жуан знал «hi», «please» и «Natalia», потому что его племянница вышла замуж за русского, которого все звали просто «Natalia», хотя его звали Николай. Больше общих слов не было, и они начали рисовать.
Жуан носил с собой блокнот в клетку для чертежей, а Ксения стала приносить карандаш. На первой странице появилась рыба: он нарисовал рыбу и вопросительный знак — значит, спрашивал, любит ли она рыбу. Ксения нарисовала рыбу, сердце и вилку. Жуан засмеялся, забрал блокнот и вернул на следующий день уже с ответом: рыба, бутылка, две тарелки и человечек с длинными волосами.
Так они за месяц нарисовали пятьдесят восемь страниц. Про её сестру, которая живёт в Новосибирске и перестала звонить. Про его жену, которая умерла шесть лет назад, — это был рисунок с крестом и деревом. Про кота, который у него живёт и жрёт только сардины. Про Москву, где летом тридцать и зимой минус двадцать, и там у Ксении однушка и кашпо с лимоном, за которое надо просить соседку.
В феврале случилась беда: Ксения вышла из дома и увидела, что узор на первой ступени не сошёлся. Жуан сидел на корточках и смотрел на свою работу так, как смотрят на больного человека.
— Ошибка, — сказал он. — Erro.
Он выложил волну синим и голубым, а одна плитка — ярко-синяя — стояла не на месте, и это было видно с любого этажа. Ксения села рядом. Он показал: новую плитку привезли из Синтры, из той же старой партии, и она другого оттенка — эпоха всё равно не сойдётся, как ни старайся.
Ксения взяла карандаш и нарисовала на странице кривое сердце. Потом подписала: «К.». Жуан посмотрел, потом взял карандаш, обвёл её сердце другой рукой и подписал: «J.» — и это заняло у них минуту, а говорили они об этом потом ещё два месяца.
В марте она должна была уехать. В феврале она нашла нового арендатора на свою квартиру в Москве, а в издательстве объяснила, что ей нужна удалённая работа, потому что она разбирается в португальской прозе теперь гораздо лучше.
У них есть дом в Марвиле — не дом, две комнаты над магазином. Кот жрёт сардины. Внутри на стенах Ксения развесила пятьдесят восемь страниц из блокнота под стеклом, а на кухне живёт кашпо с лимоном, которое приехало из Москвы в чемодане, потому что Ксения не смогла его оставить. Жуан до сих пор не выучил русский, но «здравствуйте», «спасибо» и «лимонад» говорит уже правильно. А в подъезде, у первой ступени, так и стоит одна ярко-синяя плитка не на месте. Они решили её не менять. Из-за неё вся волна видна, говорят они, — вот эта, одна, кривая, и есть настоящая.
#историиолюбви