Всё течёт и изменяется. Присутствие интериоризирует текучий хаос, делая из него цепочку логических замираний. Абстрактные принципы не чувствительны к течению времени: дважды два четыре и до «сотворения мира», и после. Концептуальная пустота возникает в способности субъекта застывать в своём присутствии, стартуя с монотонной темноты закрытых глаз как модели безвременья.
Загадка времени быть может не так сложна, как загадка безвременья, доступного в мышлении. Время — это лишь способ измерения движения. Для него нужно внутреннее сердцебиение как измерительный эталон внешних процессов. Но движение по своей природе остаётся недоступным вскрытию, потому что всякая попытка вскрытия реализует его в себе с тыла.
Мы можем говорить о состояниях только логически, определяя их как ступени протекания, как фазы процессов. Благодаря соотнесению двух процессов мы можем знать, какой течёт быстрее какого, и использовать медленный как основу быстрого. Стрелки часов движутся только потому, что сделаны из кажущейся неподвижности. Но если всмотреться внутрь, можно обнаружить бурную жизнь атомов, вокруг которых носятся какие-то электроны, показывая подвижность неподвижного. Если вернуться к этим часам через миллион лет, то от их неподвижности не останется и следа: их формы смажутся, растекутся, превратятся в прах.
Когда субъект говорит о неподвижности, он говорит про объект как свою опорную точку замирания. Сюжетность присуща субъекту, объект — лишь фаза её логической пульсации, он построен из безвременья пропорций, статичных соотношений чего-то с чем-то. Это как ходьба, которая реализуется чередой остановок движения, используя опоры ног. Или как дыхание, застывающее на пределе вдоха и выдоха. Присутствие, переливаясь от бдения к бдению через провалы сна, пульсирует такой же чередой замираний, схватывая вспышкой кадр объективности, на который опирается в своей экзистенциальной ходьбе как прерывистом протекании своего сюжета от кадра к кадру.
Загадка времени быть может не так сложна, как загадка безвременья, доступного в мышлении. Время — это лишь способ измерения движения. Для него нужно внутреннее сердцебиение как измерительный эталон внешних процессов. Но движение по своей природе остаётся недоступным вскрытию, потому что всякая попытка вскрытия реализует его в себе с тыла.
Мы можем говорить о состояниях только логически, определяя их как ступени протекания, как фазы процессов. Благодаря соотнесению двух процессов мы можем знать, какой течёт быстрее какого, и использовать медленный как основу быстрого. Стрелки часов движутся только потому, что сделаны из кажущейся неподвижности. Но если всмотреться внутрь, можно обнаружить бурную жизнь атомов, вокруг которых носятся какие-то электроны, показывая подвижность неподвижного. Если вернуться к этим часам через миллион лет, то от их неподвижности не останется и следа: их формы смажутся, растекутся, превратятся в прах.
Когда субъект говорит о неподвижности, он говорит про объект как свою опорную точку замирания. Сюжетность присуща субъекту, объект — лишь фаза её логической пульсации, он построен из безвременья пропорций, статичных соотношений чего-то с чем-то. Это как ходьба, которая реализуется чередой остановок движения, используя опоры ног. Или как дыхание, застывающее на пределе вдоха и выдоха. Присутствие, переливаясь от бдения к бдению через провалы сна, пульсирует такой же чередой замираний, схватывая вспышкой кадр объективности, на который опирается в своей экзистенциальной ходьбе как прерывистом протекании своего сюжета от кадра к кадру.
Просмотры: 1