Переход через Каспий занимал долгие часы, и после суматошной погрузки…

Переход через Каспий занимал долгие часы, и после суматошной погрузки на палубе наконец наступило затишье. Жены устроились в пассажирском салоне и занялись детьми: достали из сумок завернутые в полотенца лепешки, вареные яйца, сыр, разливали по кружкам чай, уговаривая расшумевшихся от впечатлений малышей поесть.
Воспользовавшись тем, что женщины и дети заняты завтраком, Вазген кивнул брату в сторону открытой палубы. Они вышли к борту, где свежий морской ветер трепал волосы и уносил в сторону обрывки чужих разговоров. Впереди и позади расстилалась только серо-зеленая вода, и времени для разговора было предостаточно.
Вазген постоял немного, глядя на белую пену за кормой, а потом тихо, без нажима спросил о том, что мучило его со вчерашнего вечера — что же все-таки случилось перед отъездом и что вызвало у Роберта такой страшный гнев и спешку.
Роберт, который до этого молча смотрел на горизонт, вдруг резко напрягся. Скулы его сжались, а по лицу словно прошла черная туча. Причину тяжелого раздора с сестрой он так и не назвал — эта рана была слишком свежей и жгучей, чтобы выставлять ее наружу даже перед родным братом. Вместо ответа он глухо, с плохо скрываемым раздражением попросил Вазгена больше не ставить его в неудобное положение и закрыть эту тему раз и навсегда.
Вазген посмотрел на потемневшее лицо брата и все понял без лишних слов. Он кивнул, принимая это молчаливое условие, и решил больше никогда не касаться столь болезненного для Роберта разговора.
В этот момент из дверей салона выглянула одна из жен и позвала их к столу — завтрак остывал. Братья переглянулись, оставляя тяжелый разговор здесь, на ветру, и молча пошли внутрь, к семьям, чтобы разделить завтрак.