Александр Ширвиндт

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Без импровизации на сцене существовать невозможно. Играя спектакль несколько лет подряд, сам себе становишься фонограммой

«Безум­ный день, или Женитьбу Фигаро» мы с Мироновым сыграли 450 раз! Чтобы хоть как-то оживить происходящее, вызвать непосредственные реакции, устраивали друг другу неожиданные провокации

Помню, Андрей произносит свой монолог — текст пулеметной очередью от зубов отскакивает, — а я вдруг вставляю: «Это что за хамство?!» От неожиданности он вздрагивает, в глазах замирает вопрос: «Ты что?!», немыслимым усилием воли перебарывает желание рассмеяться, и… мы начинаем играть органично..."

МИХАИЛ ДЕРЖАВИН (из книги "Я везучий. Вспоминаю, улыбаюсь, немного грущу"):

"У нас на протяжении лет, конечно же, выработались свои собственные клише, и эти наработки мы используем с успехом. Например, наша давнишняя миниатюра еще со времен юбилеев Утесова, Жарова, Богословского, где я пою якобы по-английски, а Шура переводит. Наш добрый друг, Виктор Суходрев, личный переводчик Хрущева, Брежнева и Горбачева, как-то пригласил нас выступить на вечере, организованном для иностранных посольств, поэтому дипломатов было предостаточно.

И вот мы вышли. Ширвиндт, как всегда: «Дорогие друзья, к нам сегодня приехал…» — и т. д. И выхожу я и начинаю петь. Я не знаю ни слова по-английски, но поймал мелодику, и выглядело все это очень правдоподобно. Практически ползала дипкорпуса напрягались, безуспешно настраивая слуховые аппараты, но никто не мог понять ни единого слова. Эффект был потрясающим. Сосед Суходрева спросил у того: «А на каком языке поет товарисч? Похоже на древнедатский диалект». Что ответил Суходрев, не помню, но для признания артиста этого было достаточно."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Разные актеры по-разному сосуществуют с образом. Когда я был молодым, настоящие артисты подолгу гримировались, искали свой внешний облик. Это была целая система – от внешнего к внутреннему. Толя Папанов, удивительный артист, не мог позволить себе выйти к зрителям, наспех запудрившись. Часами делал себе нос, уши… Так он перевоплощался

Есть и другой вариант. Мой. Через внутреннее – к внешнему. Я никогда не любил клеить носы. В моем нынешнем репертуаре Театра сатиры все-таки больше ролей, где я – это именно «я в предлагаемых обстоятельствах», как учил Станиславский. А вот так, чтобы стать совсем неузнаваемым, как учат теперь в моем родном училище имени Щукина, это я не практикую. Хотя, конечно, страшно интересно через образ другого человека доносить до зрителя что-то свое..."

ВИКТОРИЯ ТОКАРЕВА (писательница):
"Я с Ширвиндтом не знакома. Но несколько раз говорила по телефону с его мамой. Она была изумительной женщиной, очень умной и проницательной. Мы с ней стали общаться в последние годы ее жизни, и постепенно я поняла, что Шурик весь в нее. Когда мои книги стали публиковать, она меня прочитала. У нее была девушка, которая читала ей, потому что сама она уже почти не видела, но без книг не могла. Мама Александра Анатольевича мне как-то сказала: «Я всех читаю по диагонали, а вас прочитала всю целиком. Деточка, давайте я свяжу вам бобочку..."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Токарева написала «День без вранья» и при этом вспомнила о моей маме и тоже не наврала, что вообще для писателей исключение. Как правило, если человек не врет в творчестве, он круглые сутки врет в жизни. И наоборот. А здесь совпало. Мама действительно вязала всем этакие кольчужки. Единственное, что Токарева наврала, что она со мной не знакома. Если она со мной не знакома, то с кем она знакома? При случае спрошу. Если познакомлюсь..."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"...По прямой чешу, как стайер, а со ступеньками уже проблема. Коленки. Лечусь специальным согревающим гелем для суставов, который покупаю в ветеринарной аптеке. Друзья-наездники посоветовали

Вот инструкция по применению: «Намазывать от колена до копыта. После процедуры рекомендуется накрыть лошадь попоной. Желательно воздержаться от работ на мягком грунте»...

Мажу! Потрясающий эффект! Правда, все-таки отказываюсь от мягкого грунта. Принципиально. Соглашаюсь лишь на твердое покрытие. Как теннисисты. Один любит хард, второй – траву. Так и я теперь..."

АЛЕКСАНДРУ ШИРВИНДТУ ОТ АЛЕКСАНДРА КАЛЯГИНА:
"Пишу ли фамилию Ширвиндт, произношу ли вслух «Ширвиндт», говорю ли шепотом «Ширвиндт», всякий раз я понимаю: это не просто фамилия, а уникальное явление

«Ширвиндт» звучит в России особенно и действует на меня и окружающих одинаково: национальное достояние. Все это понимают, независимо от конфессий, возраста и пола

Ему бессмысленно подражать, все равно не получится. Его притягательность фантастическая: он может говорить просто о погоде, но его слушаешь, не отрываясь

Ширвиндт по-прежнему красив: высокий, статный, с прекрасной шевелюрой (это предмет моей особой зависти)

Ширвиндт хороший человек, в этом я абсолютно убежден. В своем театре он не позволил никого обидеть, незаметно совершая свои добрые поступки

Он всем говорит «ты» и все воспринимают его «ты» естественно, как знак особого доверия. Быть с самим Ширвиндтом на «ты» это гордость. И я счастлив, что много лет мы с ним на «ты», что он друг, важный человек в моей жизни"

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Спорт – лошадиный труд. Например, лыжные гонки. Рядом со спортсменами всю дистанцию бегут тренеры с запасными палками и кричат: «Давай! Давай!» Как они 50 километров пилят по бездорожью, по слякоти, без лыж, только с палками и секундомером – остается за кадром, а в кадре лишь: «Давай, давай!» И зрители тоже: «Давай, давай!»

Так орут речовки на футбольных стадионах. Я был как-то на матче «Торпедо» с «Шинником». 90 минут огромная трибуна кричала: «“Торпедо”, мы с тобой!», а противникам: «“Шинник” на…! “Шинник” на…!» Это же нужно уметь – полтора часа не сбиться с матерного ритма! Похабные кричалки – признак того, что профессиональные болельщики еще живы..."

НАТАЛЬЯ СЕЛЕЗНЕВА:
«Живя сейчас на Твер­ской улице, я очень люблю ходить в книжный магазин «Москва». Я действительно жить без чтения не могу. Люблю мемуарную литературу. Свою собственную книгу я хотела сначала назвать «Биография в фотографиях». А потом родилось название «Воспоминания "гламурной” девушки прошлого века»

Съёмки в роли пани Катарины в «Кабачке «13 стульев» и фильмы Гайдая создали мне именно такой имидж. Слово «гламурная» в кавычках, потому что моя жизнь — совсем не гламур

Я пишу о том, как мы бежали от популярности, как надвигали шапки, только чтобы не узнавали. Я спросила Валю Шарыкину — пани Зосю: «Как ты относилась к этой сумасшедшей узнаваемости?» «Ой, Натулечка, я поднимала воротник, брала книгу и вставала в уголок», — отвечала она. Сейчас жизнь многих актёров — это пиар-акция. У нас было другое мышление...»

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"У меня очень мало родственников. Сейчас, кроме моей ветви, практически никого нет, все ушли...

Был любимый и единственный двоюродный брат, Борис Евсеевич Ширвиндт, – замечательный педагог, академик. Возглавлял один из показательных интернатов для детей. У него масса учеников, теперь уже мощных людей. Он прошел всю войну артиллеристом. Пришел с нее, слава богу, целый, немножко раненный. Он был очень похож на меня. У меня есть любимая карточка, на которой он – майор, в шикарной фуражке, с озорными глазами

Когда он в 1946 году появился с орденами на груди, для меня, одиннадцатилетнего, это было воплощением красоты и победы. А мой дядя, его отец, был очень крупным юристом. Его посадили в 1938-м, и только в 55-м мы встречали его из лагерей. Вот такой был победный марш: родители сидели, а дети воевали..."

АНАТОЛИЙ ПАПАНОВ:
"Я как-то спросил одного нашего известного спортсмена:
— Когда тебе приходится выступать в международных соревнованиях и вокруг тебя спортсмены из других стран перед ответственным стартом молятся, крестятся на счастье, о чем ты думаешь в эти мгновения?

Он ответил:
— Я шепчу про себя: «Мамочка, помоги мне»

Я не удивился, потому что сам на войне, в самые страшные, решающие минуты, тоже шептал эти слова. А самые частые воспоминания, которые согревали меня в ту тяжелую пору, — о детстве, о доме. Закроешь глаза — и вновь окажешься в знакомой восемнадцатиметровой комнатке, увидишь мать, отца, сестренку, и оживает душа, и будто вливается в тебя новая сила…"