Александр Ширвиндт

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"1980 год. Назревал 80-летний юбилей мощнейшего циркового деятеля Марка Местечкина. На арене цирка, что на Цветном бульваре, толпились люди и кони, чтобы выразить восхищение мэтру. В правительственной ложе кучно сидело московское начальство

Я, собрав юбилейную команду Театра сатиры, вывел на сцену Аросеву, Рунге, Державина, которые демонстрировали Местечкину схожесть наших с цирком творческих направлений

«И, наконец, — привычно произношу я, — эталон нашей цирковой закалки, универсальный клоун, 90-летний Егор Тусузов». Тусузов (заслуженный артист РСФСР) дрессированно выбегает на арену и под привычный шквал аплодисментов бодро бежит по маршруту цирковых лошадей. Во время его пробежки я успеваю сказать: «Вот, дорогой Марк, Тусузов старше вас на десять лет, а в какой форме — несмотря на то, что питается говном в нашем театральном буфете»

Лучше бы я не успел этого произнести... На следующее утро Театр сатиры пригласили к секретарю МГК партии по идеологии. Так как меня одного — в силу стойкой беспартийности — пригласить было нельзя, меня вел за ручку секретарь парторганизации театра милейший Борис Рунге

За утренним столом сидело несколько суровых дам с «халами» на голове и пара мужиков с лицами провинциальных инквизиторов, причесанные водой, очевидно, после вчерашних алкогольных ошибок

С экзекуцией не тянули и спросили, обращаясь к собрату по партии Рунге, считает ли он возможным мое пребывание в театре после такого. Боря беспомощно посмотрел на меня, а я сделал наивно-удивленное лицо и сказал: «Я знаю, что инкриминирует мне родной МГК. Но я удивлен испорченностью уважаемых секретарей, ибо на арене я четко произнес: «Питается ДАВНО в буфете нашего театра»

Сконфуженный МГК отпустил Рунге в театр без взысканий..."

АНДРЕЙ МИРОНОВ:
"...А мне в работе с Рязановым, можно считать, повезло и не повезло. Повезло в том смысле, что я снимался в такой картине, как «Берегись автомобиля», и с такими актёрами, как Смоктуновский, Ефремов, Папанов

Не повезло в другом отношении – роль выдалась довольно однозначная. По ходу работы я чувствовал себя скорее зрителем, нежели участником. Картина, которая была праздником, оставила в душе и чувство досады

Мой персонаж был жуликом и только. Злобным, ничтожным жуликом, без полёта и фантазии, без тех душевных колебаний, которые в общем-то отличают все рязановские персонажи.

Рязанов умеет увидеть грустное в смешном, смешное в грустном.
Мой персонаж оказался досадным исключением: жуликом является на экран и при своих корыстных же интересах остаётся в финале..."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ (из интервью газете "Известия" от 17 февраля 2013г.)

— Хорошо знакомый вам по совместной работе в Доме актера Николай Цискаридзе, по-вашему, смог бы занять должность худрука?

А.Ш: Я не знаю Колю с точки зрения балетмейстерских способностей. Я знаю, что он человек очень умный, талантливый и очень амбициозный. Вообще амбициозность (хорошо это или плохо — не знаю) — сегодня главный атрибут существования. Но амбициозность выигрывает, конечно, при наличии таланта

— Как относитесь к его высказыванию, что нужно разогнать все руководство Большого театра?

А.Ш: Разогнать и что?

— Найти новое

А.Ш: Разгонять мы все умеем, а вот с новым всегда проблемы. Есть профессиональные параметры. Это должно быть талантливое руководство...

Александр Ширвиндт и Михаил Державин исполняют пародию на "английскую" лирическую песню.

Фрагмент передачи "Театральные встречи. В гостях у Леонила Утесова"
Главная редакция литературно - драматических программ, 1966 г

Отрывки из писем Александра Ширвиндта и Наталии Белоусовой

ОН. Из Ленинграда в Одессу, в Дом отдыха строителей. 12 сентября 1956г.
В Ленинград приехал на гастроли Театр Маяковского. Поехали разыскивать Мишку Козакова. Говорили, смеялись. У него ужасное настроение, хоть он и скрывает, но вырвалось… Я сам страшно боюсь будущего… Все случай - судьба, судьба. Страшная профессия! Страшный удел - удел взлетов и падений (это хорошо), удел полного безразличия и ничтожества (это кошмар)… Сегодня ночью очень плохо спал - снилась ты, ты, ты, ты, ты. Пил воду, открывал форточку, и все равно - ты, ты, ты… Люблю тебя всю, от кончиков пальцев ног до последнего волоска… ты… мое тихое, нежное счастье - где ты?

ОНА. Из Москвы.
Сейчас кончается первая лекция, я удираю, еду на стройку ставить печать на отчет, потом опять в институт на историю архитектуры, потом комсомольское собрание (ты ведь любишь мои комсомольские собрания), потом надо подготовиться к семинару по политэкономии и сходить в библиотеку посмотреть что-нибудь к проекту. Если будет не очень поздно, то поеду рисовать в Дом архитектора, а если поздно, меня домой проводит Слава, и я лягу спать… Поцелуй меня в ладошку...

АЛЕКСАНДРУ ШИРВИНДТУ от ВЕРЫ ВАСИЛЬЕВОЙ на 80-летие:
"Шурочка! Высокочтимый Александр Анатольевич! Вы так хороши, что в жизни хочется быть как можно дальше от Вас, а на сцене – как можно ближе к Вам. За все благодарю!"

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Знаменитый портрет Марии Ермоловой художника Серова, на котором гордо стоит актриса, – это абсолютное ретро. Сейчас при помощи современной компьютерной техники к этой замечательной стати можно приделать голову Веры Кузьминичны. Потому что она – эталон артистизма, преданности театру, тонкости, дипломатичности и доброты..."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Без импровизации на сцене существовать невозможно. Играя спектакль несколько лет подряд, сам себе становишься фонограммой

«Безум­ный день, или Женитьбу Фигаро» мы с Мироновым сыграли 450 раз! Чтобы хоть как-то оживить происходящее, вызвать непосредственные реакции, устраивали друг другу неожиданные провокации

Помню, Андрей произносит свой монолог — текст пулеметной очередью от зубов отскакивает, — а я вдруг вставляю: «Это что за хамство?!» От неожиданности он вздрагивает, в глазах замирает вопрос: «Ты что?!», немыслимым усилием воли перебарывает желание рассмеяться, и… мы начинаем играть органично..."

МИХАИЛ ДЕРЖАВИН (из книги "Я везучий. Вспоминаю, улыбаюсь, немного грущу"):

"У нас на протяжении лет, конечно же, выработались свои собственные клише, и эти наработки мы используем с успехом. Например, наша давнишняя миниатюра еще со времен юбилеев Утесова, Жарова, Богословского, где я пою якобы по-английски, а Шура переводит. Наш добрый друг, Виктор Суходрев, личный переводчик Хрущева, Брежнева и Горбачева, как-то пригласил нас выступить на вечере, организованном для иностранных посольств, поэтому дипломатов было предостаточно.

И вот мы вышли. Ширвиндт, как всегда: «Дорогие друзья, к нам сегодня приехал…» — и т. д. И выхожу я и начинаю петь. Я не знаю ни слова по-английски, но поймал мелодику, и выглядело все это очень правдоподобно. Практически ползала дипкорпуса напрягались, безуспешно настраивая слуховые аппараты, но никто не мог понять ни единого слова. Эффект был потрясающим. Сосед Суходрева спросил у того: «А на каком языке поет товарисч? Похоже на древнедатский диалект». Что ответил Суходрев, не помню, но для признания артиста этого было достаточно."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Разные актеры по-разному сосуществуют с образом. Когда я был молодым, настоящие артисты подолгу гримировались, искали свой внешний облик. Это была целая система – от внешнего к внутреннему. Толя Папанов, удивительный артист, не мог позволить себе выйти к зрителям, наспех запудрившись. Часами делал себе нос, уши… Так он перевоплощался

Есть и другой вариант. Мой. Через внутреннее – к внешнему. Я никогда не любил клеить носы. В моем нынешнем репертуаре Театра сатиры все-таки больше ролей, где я – это именно «я в предлагаемых обстоятельствах», как учил Станиславский. А вот так, чтобы стать совсем неузнаваемым, как учат теперь в моем родном училище имени Щукина, это я не практикую. Хотя, конечно, страшно интересно через образ другого человека доносить до зрителя что-то свое..."

ВИКТОРИЯ ТОКАРЕВА (писательница):
"Я с Ширвиндтом не знакома. Но несколько раз говорила по телефону с его мамой. Она была изумительной женщиной, очень умной и проницательной. Мы с ней стали общаться в последние годы ее жизни, и постепенно я поняла, что Шурик весь в нее. Когда мои книги стали публиковать, она меня прочитала. У нее была девушка, которая читала ей, потому что сама она уже почти не видела, но без книг не могла. Мама Александра Анатольевича мне как-то сказала: «Я всех читаю по диагонали, а вас прочитала всю целиком. Деточка, давайте я свяжу вам бобочку..."

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:
"Токарева написала «День без вранья» и при этом вспомнила о моей маме и тоже не наврала, что вообще для писателей исключение. Как правило, если человек не врет в творчестве, он круглые сутки врет в жизни. И наоборот. А здесь совпало. Мама действительно вязала всем этакие кольчужки. Единственное, что Токарева наврала, что она со мной не знакома. Если она со мной не знакома, то с кем она знакома? При случае спрошу. Если познакомлюсь..."