«Светлана Савкина | Гештальт-терапевт»

Я же сама согласилась. Почему теперь злюсь?

Кто-то просит о вполне обычной вещи: перенести встречу, помочь с отчётом, забрать ребёнка из сада, выслушать вечером по телефону. Вы отвечаете «да, конечно», а через какое-то время замечаете, что раздражает буквально всё, его сообщения, его благодарность и даже собственное обещание. Обещание, пожалуй, больше всего, потому что отказываться теперь вроде бы уже неудобно.

А следом приходит знакомая мысль: ну что я злюсь, меня ведь никто не заставлял.

Формально так и есть. Но когда я слышу такую историю, мне всегда хочется понять, как именно человек согласился. Было ли у него хотя бы несколько секунд, чтобы прислушаться к себе, вспомнить, сколько осталось сил и что он собирался делать этим вечером? Или «да» прозвучало раньше, чем он вообще успел разобраться, о чём его просят?

Другого мы порой понимаем очень быстро. Видно же, что ему трудно, что он устал и обратиться ему больше не к кому. А свою усталость замечаем гораздо позже, где-нибудь в метро по дороге на другой конец города, когда вдруг становится ясно, что мы тоже вымотались, тоже ждали свободного вечера и ехать туда совсем не хотелось.

Мне кажется, особенно непросто это даётся тем, кто привык сохранять близость через готовность помочь. Если когда-то чьё-то недовольство оборачивалось обидой или тяжёлым молчанием, даже маленькая просьба может застать врасплох. Согласие случается почти само, а чего оно будет стоить, приходится узнавать уже потом.

И злость нередко появляется как раз тогда, когда эта цена становится видна. Когда понимаешь, что ради чужой просьбы опять отменяешь своё, что сил почти не осталось и что очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь и тебя спросил: «А тебе сейчас удобно?»

При этом тот, кто просил, может вообще ничего об этом не знать. Он попросил, услышал «да» и решил, что всё в порядке. Вполне возможно, он спокойно пережил бы и отказ, только до этой возможности вы вдвоём пока не дошли.

Я бы не стала требовать от себя сразу научиться говорить «нет». Иногда для начала хватает того, чтобы чуть замедлить ответ и сказать: «Давай я посмотрю свои планы и отвечу попозже». А потом действительно посмотреть, и в календарь, и в себя. Есть ли у меня на это силы, хочется ли мне помочь, на какую часть просьбы я готова откликнуться и чего я на самом деле боюсь, если откажу.

Может быть, в итоге всё равно получится «да», ведь мы часто делаем что-то для близких, даже когда нам неудобно. Но в таком согласии уже есть место и для себя: можно договориться о другом времени, взять на себя только часть, попросить о чём-то в ответ.

Бывает и так, что слово уже дано, и только потом становится понятно, что вы поторопились. К этому разговору тоже можно вернуться. Человек, который на вас рассчитывал, может расстроиться, и это придётся вместе обсудить. И всё же однажды данное обещание не отнимает у вас права сказать, что ваши силы или обстоятельства оказались другими.

Если вспомнить ваше последнее «да», после которого вы потом злились, что вам тогда хотелось сказать, но так и не получилось?

Так что «почему» я теперь спрашиваю редко. Мне интереснее, как человек со своим состоянием живёт, что его усиливает, что хоть немного помогает, как болезнь поменяла его отношения с собой и с близкими. Ответы бывают самые неожиданные, и часто вовсе не про болезнь.

Если вам когда-нибудь объясняли вашу болезнь через обиду или злость, мне правда интересно, как это на вас подействовало?

Почему я больше не ищу у болезни одну психологическую причину

Есть вопрос, который мне задают очень часто, иногда прямо на первой встрече: «Почему это со мной?» К этому моменту человек обычно уже обошёл нескольких врачей, сдал кучу анализов, что-то лечил, что-то бросил, а боль всё равно возвращается. Бывает, обследования вообще ничего толком не показывают. Бывает, диагноз понятный, а лечение помогает слабо. И вот он сидит напротив, уставший от всего этого, и ему очень нужен ответ.

У меня в такие моменты, честно говоря, тоже появляется желание этот ответ дать. Особенно если в жизни человека и правда было много тяжёлого. Кажется, будто всё складывается само собой: вот обида, вот невыраженная злость, вот и болезнь.

Отсюда же, мне кажется, и любовь к таблицам, где у каждой болезни своя причина. Горло болит у тех, кто чего-то не договорил, желудок у тех, кто не смог что-то «переварить», спина у тех, кто взвалил на себя лишнего. Их до сих пор пересылают друг другу, и я понимаю почему: в них много надежды. Если всё дело в обиде, значит, с обидой можно разобраться, и тело отпустит. Это гораздо легче вынести, чем мысль, что мы толком не знаем.

А мы ведь действительно часто не знаем. Связь между переживаниями и телом есть, тут спорить не о чем. Когда человек долго живёт в напряжении, он хуже спит, у него зажаты мышцы, барахлит желудок, боль ощущается острее. И наоборот, болезнь, которая тянется годами, сама по себе изматывает и пугает. Только на то, как болезнь появляется и как идёт, влияет ещё очень многое: наследственность, давние инфекции, как человек живёт и где, может ли он вовремя попасть к нормальному врачу, кто рядом с ним. Какая из этих ниток главная, сказать получается редко.

Вот как это выглядит в работе. Клиент замечает, что после тяжёлых разговоров с начальником у него сильнее болит голова. Мы начинаем разбираться, что с ним происходит рядом с этим человеком, куда девается его злость, его страх, замечает ли он вообще, чего хочет сам. И однажды он ловит себя на том, что во время такого разговора почти не дышит, плечи подняты, челюсти сжаты, а потом он ещё полвечера прокручивает всё в голове. Для него это настоящее открытие, с ним уже можно что-то делать: раньше замечать, что зажимается, пробовать вести себя в этих разговорах по-другому.

Но вот тут мне важно не поторопиться. Голова болит от подавленной злости? Может быть. А может, и нет. Мы нашли то, что боль усиливает, и это уже немало. А откуда она взялась, мы так и не узнали, и делать вид, что узнали, я не хочу.

Бывает, что вместе с такими открытиями симптомы и правда слабеют. Человек начинает раньше чувствовать, что устал, позволяет себе отдохнуть, перестаёт терпеть то, что забирает слишком много сил, просит о помощи. А бывает, что он меняет в своей жизни очень многое, а болезнь остаётся. И это не значит, что мы «плохо копали» или пропустили какой-то самый главный конфликт. Терапия может очень помочь, даже если болезнь никуда не ушла. Человек перестаёт всё время бояться собственного тела, начинает отличать тревогу от боли, лучше знает свои пределы. У него снова появляется жизнь, а не одна сплошная борьба с симптомами.

Что меня в этих таблицах по-настоящему задевает, так это вина, которая к ним прилагается. Если сказать человеку, что он заболел из-за непрощённой обиды или из-за того, что не хочет ничего менять, получается, он ещё и сам виноват. Мало того что болеет. А если не выздоравливает, значит, плохо над собой работает. Я в это не верю и не хочу, чтобы мои клиенты так к себе относились. Не думаю, что за каждой болезнью прячется какая-то психологическая тайна и что любой симптом обязательно что-то «сообщает». Но и отделить тело от того, как человек живёт, что чувствует и с кем рядом, тоже не получается.

Сегодня Всемирный день психического здоровья, и я поймала себя на том, что само это словосочетание в моём кабинете почти не звучит. Люди приходят с другими словами. Рассказывают про усталость, которая не проходит после отпуска, про раздражение на близких, за которое потом стыдно, про тревогу, которая будит в четыре утра. О психическом здоровье как о чём-то, о чём можно заботиться заранее, обычно вспоминают в последнюю очередь, когда терпеть уже совсем не получается.

За годы практики я привыкла к тому, что ко мне редко приходят вовремя. Чаще человек сначала долго справляется сам, и в этом «сам» много достоинства и много одиночества. С зубной болью мы идём к врачу максимум спустя пару дней, а с душевной можем жить годами, потому что вроде бы ничего страшного не происходит: на работу хожу, детей кормлю, значит, всё в порядке. Мне кажется, мы до сих пор меряем своё состояние тем, насколько исправно функционируем, и почти не спрашиваем себя, а как нам при этом живётся.

Сегодня во многих лентах наверняка появятся списки из пяти способов позаботиться о себе. Высыпаться, гулять и реже брать в руки телефон полезно, спорить не буду. Только для меня забота о душевном здоровье начинается с довольно простого и неудобного умения замечать, что со мной происходит прямо сейчас: что я устала, хотя по плану ещё три дела, или что мне обидно, хотя обижаться вроде бы глупо. Пока я этого не замечаю, никакие прогулки особенно не помогают, потому что гуляю я всё с тем же невыслушанным человеком внутри.

Так что сегодня хороший повод задать себе этот вопрос: как мне сейчас живётся, если отвечать честно и не торопясь?

На супервизии недавно разбирали случай: клиентка час рассказывает о конфликте с мужем: кто прав, кто виноват, что сказать, чтобы услышал, почему он не слышит и т.п. Терапевт честно пытается помочь решить эту задачу, но к концу встречи замечает, что сама клиентка за всё это время ни разу не посмотрела на терапевта. Смотрела в окно, в пол, в потолок, в целом куда угодно.

Вот здесь и есть разница подходов краткосрочной терапии. В большинстве методов работают с конфликтом: ищут стратегию, формулировку, компромисс. В гештальте останавливаются на том, что вообще происходит между нами прямо сейчас, пока клиентка об этом говорит? Куда исчезают её глаза, когда речь заходит о муже? Что она делает с собой в тот момент, когда приближается к трудному переживанию?

Проблема с мужем никуда не исчезает, она реальна, но она существует не сама по себе — она существует через то, как именно человек с ней обращается: отводит ли взгляд, ускоряет ли речь, переходит на "вообще все мужчины" или смеётся там, где совсем не смешно. Это и есть тот способ, которым организуется контакт с трудным опытом.

Питер Филиппсон в этом смысле формулирует мысль, которая мне кажется важной именно для краткосрочной гештальт-терапии: не тема определяет, что делать терапевту, а то, что происходит на сессии непосредственно в терапевтическом пространстве. Куда смотрит клиент, когда тема становится острой. Что происходит с дыханием. Где человек внезапно "теряет" терапевта из виду и остается в одиночестве со своим переживанием, хотя рядом сидит живой человек, способный разделить это самое переживание.

Сейчас готовлю семинар по КГТ и постоянно ловлю себя на том, что самое сложное — не рассказать теорию, а удержать это смещение фокуса на практике. Привычка тянет к содержанию: что случилось, кто виноват, как решить. А гештальтистский взгляд требует оставаться в настоящем, с тем, что происходит здесь, между двумя людьми в комнате, пока содержание разворачивается.

Привет👋

Меня зовут Светлана Савкина. Я гештальт-терапевт, супервизор и тренер ОППГП.

Этот канал я создала для терапевтов: начинающих и практикующих.
Для тех, кто хочет работать профессионально, не теряя себя, свою чувствительность и достоинство.

Здесь не будет быстрых рецептов и иллюзий о «лёгкой профессии».

Зато будет:
— гештальт-теория простым языком
— честный разговор о реальности работы терапевта
— вопросы границ, ответственности и этики
— размышления и наблюдения из практики

Я верю, что опора терапевта — не в идеальности, а в ясности, присутствии и уважении к себе.
Об этом я и буду писать здесь.

Если вам важно быть терапевтом по-настоящему — вы по адресу.