Перерыв на искусство

Изабелла Стюарт Гарднер так хотела одну картину, что подготовила для неё место в своём музее, пока полотно ещё принадлежало другому человеку.

Это была «Эль халео» Джона Сингера Сарджента: испанская танцовщица в белой юбке, гитаристы, хлопающие ладони. Почти три с половиной метра живописи, в которой чувствуются движение и шум.

Но картину ещё в 1882 году купил коллекционер Томас Джефферсон Кулидж.

Гарднер тем временем собирала собственный музей в Бостоне. Для «Эль халео» она устроила глубокую нишу с мавританской аркой. Слева поставила зеркало, добавлявшее свет и продолжавшее пространство картины. Подсветку направила снизу — так же освещена сама танцовщица.

Получилось место, где зритель словно оказывался рядом с музыкантами, у самого края импровизированной сцены.

В декабре 1914 года Гарднер показала всё Кулиджу.

Увидев, какое место она приготовила для его картины, он подарил ей «Эль халео».

Сегодня полотно по-прежнему находится в этой нише.

В этой картине есть звук. Его выдаёт маленькая пробка, летящая к потолку.

«Завтрак с устрицами» Жан-Франсуа де Труа написал в 1735 году по заказу Людовика XV. Полотно предназначалось для столовой в личных покоях Версаля, где король собирал друзей после охоты.
На столе — устрицы и серебряная посуда. В бокалах — шампанское. Но несколько участников застолья смотрят вверх: художник поймал мгновение, когда из бутылки вылетела пробка. Она видна на фоне левой колонны.

Перед столом стоит ещё одна знакомая вещь в непривычном исполнении: специальная мебель с отделениями для охлаждения бутылок. Предок нашего ведёрка со льдом.

Картина сегодня хранится в музее Конде в Шантийи.

А больше винных историй — в моём новом канале "Вино и Истории".

В 1880 году Эдуард Мане продал коллекционеру Шарлю Эфрусси картину с пучком спаржи. Договорились на 800 франков, но покупатель прислал тысячу.

Мане ответил ещё одной картиной.
На маленьком холсте он написал единственный побег спаржи на мраморной столешнице и отправил Эфрусси с запиской: «В вашем пучке одной не хватало».

Получился обмен любезностями: коллекционер заплатил больше назначенной цены, а художник дополнил покупку живописной шуткой.

Теперь эту отдельную спаржу хранят в парижском музее Орсе. Небольшая картина — всего около 17 × 22 сантиметров — до сих пор рассказывает, как два человека красиво рассчитались друг с другом.

"Бассейн" Матисса

Летом 1952 года Анри Матисс захотел посмотреть на ныряльщиков. Вместе со своей помощницей Лидией Делекторской он отправился в бассейн в Каннах, но под палящим солнцем долго не выдержал. Пришлось вернуться домой.

«Я сделаю себе собственный бассейн», — решил художник.

Ему было 82 года.

Матисс попросил Лидию протянуть по стенам столовой широкую полосу белой бумаги. Затем стал вырезать из листов, окрашенных синей гуашью, пловцов, ныряльщиков и морских существ. Фигуры прикрепляли булавками к белому фону.

Так вокруг комнаты появился «Бассейн». Пловцы вытягивались вдоль стен, ныряльщики уходили вниз головой, а белая бумага между ними становилась частью композиции — пространством воды и света. В эту "картину" можно было войти, сесть за стол и оказаться среди плывущих фигур.

Сегодня «Бассейн» хранится в нью-йоркском MoMA. Больше шестнадцати метров синей бумаги, появившихся потому, что однажды на юге Франции было слишком жарко.

Один летний вечер в усадьбе Кусково

30 июня 1787 года. В усадьбе готовятся принять Екатерину II и её двор — здесь празднуют 25-летие её царствования.

Гости подъезжают с западной стороны. У въезда — арка, украшенная растениями из графских оранжерей, над ней играют музыканты. Праздник начинается ещё до того, как экипажи доберутся до здания.

У подъёмного моста раздаётся пушечный салют. Стреляют с берегов и с корабля на Большом пруду — у Шереметева здесь собственная небольшая флотилия.

Впереди прогулка по садам. Хозяин показывает гостям парк, лабиринт, затейливые постройки и редкости. Затем все переходят в театр: дают «Самнитские браки», после оперы — балет.

Из театра гости выходят уже в освещённый огнями сад. По пруду движутся лодки и гондолы с певцами и музыкантами. Два обелиска по сторонам пруда светятся, как маяки.

Перед фейерверком императрице подают механического голубя. С её руки он летит к праздничному щиту — и вслед за ним вспыхивают другие огненные изображения. Над водой взлетают тысячи ракет.

Два обелиска-маяка сохранились. Сегодня мимо них можно пройти, даже не подозревая, какую роль они когда-то играли.

Можно мне на бал, а не вот это вот всё

В последние тёплые дни этой осени ловим солнечные лучи в усадьбе Кусково.

Летом граф Шереметев принимал здесь гостей: гуляли по парку, смотрели спектакли, играли в карты и танцевали, а после праздника разъезжались по домам. Никто не спал, празднество длилось до 20 часов.

От той шумной светской жизни остались залы с сохранившейся отделкой XVIII века — и у каждого своя маленькая история.

В карточной — раскладные ломберные столики XVIII века. Нарядная столешница раскрывалась, уступая место обтянутой сукном игровой поверхности. Мебель буквально переключалась из парадного режима в игровой.

В бильярдной — стол красного дерева, специально привезённый из Англии. Дорогая европейская новинка: бильярд входил в воспитание дворянина наряду с другими светскими навыками.

В танцевальном зале зеркала работали ещё и на освещение: многократно отражали огни свечей. Белое, золото, хрусталь — вечером комната должна была буквально оживать от света.

В парадной спальне почти не спали. Во время приёмов она служила дополнительной гостиной. Даже спальня здесь участвовала в светской жизни.

В кабинете графа начиналась более закрытая часть дома, куда не предполагалось всеобщее шествие гостей. Когда-то дубовые стены украшали 104 маленькие пастели. Позднее граф велел их убрать — следы прежнего размещения остались на панелях.

В Малиновой гостиной на портретах — монаршие особы, которые действительно бывали в Кускове. Для хозяев это были изображения собственных гостей.

Один красный мазок

В 1832 году на выставке Королевской академии в Лондоне рядом оказались картины двух соперников — Уильяма Тёрнера и Джона Констебла.

Констебл выставил «Открытие моста Ватерлоо»: многолюдную праздничную сцену с лодками, флагами и яркими красными акцентами. Рядом висел морской пейзаж Тёрнера «Хелвутслёйс» — гораздо более сдержанный по цвету.

Перед открытием художникам разрешали вносить последние исправления прямо в залах.

По воспоминаниям художника Чарльза Роберта Лесли, Тёрнер некоторое время наблюдал, как Констебл дорабатывает свою картину. Затем подошёл к собственной и поставил посреди моря пятно красной краски.

Позже он превратил его в буй.

На фоне серо-зелёной воды этот крошечный красный акцент приобрёл такую силу, что Констебл, как передавал Лесли, заметил: «Он побывал здесь и выстрелил из пушки».

Сегодня этот буй по-прежнему виден на картине. Маленькая деталь, в которой сошлись чувство цвета, профессиональное соперничество и довольно тонкое чувство юмора.

«Цветущий миндаль». Подарок новому Винсенту

В январе 1890 года Тео ван Гог сообщил брату о рождении сына. Мальчика назвали Винсентом Виллемом — в честь дяди. В письме Тео выразил надежду, что сын вырастет таким же решительным и мужественным, как художник.
В ответ Ван Гог написал «Цветущий миндаль»: белые цветы на фоне ясного голубого неба. Картина предназначалась для дома Тео и его жены Йо.

Миндаль зацветает одним из первых, ещё в начале весны. Его цветение стало здесь символом новой жизни — вполне конкретной, только что появившейся в семье.
Композиция многим обязана японской гравюре, которой восхищался Ван Гог: выразительные контуры, крупно взятые ветви, обрезанные краями холста. Земли и горизонта нет. Только переплетение ветвей и небо между ними, словно смотришь вверх, стоя под деревом.

У этой картины есть и продолжение за пределами живописи. Маленький Винсент вырос и сыграл ключевую роль в создании Музея Ван Гога в Амстердаме. Там сегодня хранится и «Цветущий миндаль» — подарок, написанный к его рождению.

Меховой завтрак Мерет Оппенгейм

В 1936 году в парижском кафе Мерет Оппенгейм сидела за столиком с Пабло Пикассо и Дорой Маар. Пикассо заметил её браслет, отделанный мехом, и сказал, что мехом можно покрыть вообще что угодно. Оппенгейм ответила: «Даже эту чашку с блюдцем».

Вскоре художница купила в универмаге чашку, блюдце и ложку и покрыла их мехом китайской газели. В том числе внутри чашки — там, где должен быть чай.
Работу она назвала просто «Объект». Название «Меховой завтрак» — Le Déjeuner en fourrure — ей дал Андре Бретон, основатель сюрреализма.

В этой вещи сталкиваются два несовместимых телесных ощущения. Мех приятно трогать, но прикосновение меха к губам вызывает совсем другую реакцию.

Чашка сохраняет знакомую форму, одновременно делая привычное действие почти невыносимым.
Для сюрреалистов такие соединения были способом добраться до бессознательного: обыденный предмет переставал подчиняться бытовой логике и начинал вызывать желания, отвращение, тревогу.

Уже в год создания «Объект» показали в Париже, затем — на выставке «Фантастическое искусство, дада и сюрреализм» в нью-йоркском MoMA. Сегодня работа находится в его коллекции.

Оппенгейм было двадцать два года. Чашка, родившаяся из разговора за столиком кафе, стала одной из самых узнаваемых вещей сюрреализма.

Розовый — цвет влиятельного мужчины

Розовый шёлк, кружевные манжеты, цветочная вышивка и сверкающие пуговицы. В XVIII веке так мог выглядеть гардероб состоятельного европейского аристократа.

Розовый не считался исключительно женским цветом. Мужчины носили самые разные его оттенки — от нежного лососёвого до насыщенного малинового. Дорогие красители, качество ткани и богатство отделки подчёркивали положение владельца. Одежда позволяла продемонстрировать достаток, вкус и принадлежность к определённому кругу.

В XIX веке европейская мужская мода постепенно стала строже. Тёмное сукно, точность посадки и тонкости кроя приобрели большее значение.

Привычная сегодня ассоциация розового с женственностью закрепилась позднее, в первой половине XX века.