Самойлов

“Фьорд”, Норвегия, Румыния и еще другие страны, 2026 г., реж. Кристиан Мунджиу

“Золотая пальмовая ветвь”.

В норвежской деревне селится семья из Румынии. Точнее, отец румын, мать норвежка, детей пятеро, один из них грудной румын.
Семья совсем не беженцы и даже не особенно мигранты. Отца тут же берут сисадмином в местное учреждение, жена-норвежка работает в больнице, детей радушно принимают в школе.

Быстро выясняется, что у детей есть небольшие синяки, и тут же начинает работать машина по разрушению семьи — изъятию детей органами опеки. Конфликт минует стадию семейного и тут же становится культурным. Норвежский прокурор так и говорит — вот в вашей традиционной культуре детей бить можно, а по норвежским законам нельзя. При этом, бил ли кто-то детей, так и остается недоказанным. Но христианской традиционной семье после продолжительной судебной драмы, которой посвящена половина фильма, придется покинуть фьорд, который тут выполняет функцию вместилища прогресса, а на самом деле, форпоста высокомерной ксенофобии.

Манипулятивная драматургия носит тут характер не дискретный, а тотальный, или как сказали бы иные критики — эксплицитный и облигаторный. Разумеется, зритель будет сочувствовать благополучной семье, у которой просто так изымают пятерых детей. Разумеется, зритель ощущает всю несправедливость обвинений — норвежцы давят на какие-то мнимые культурные различия, но понятно, что исторически румыны большие европейцы чем эти чопорные прогрессисты. 

Можно сказать, что это кино о разрушении иерархий — государство от безделья рушит первую ступень — семью. А потом жалуется, что падает рождаемость. Так а кому охота рожать, если какие-то тетки из опеки берут на себя функцию не просто тотального контроля, а еще и карательную функцию? Ведь изъятие детей из семьи происходит мгновенно, до суда и всякого разбирательства, то есть наказание носит превентивный и необоснованный характер.

Во время судебного заседания хороший румынский режиссер Мунджиу показывает нам воду. Чистая вода постоянно меняется в стаканах, она стоит у каждого присутствующего в прозрачной бутылке, она плещется за окном. Рискну трактовать это как ненавязчивый символ работы бюрократической системы — переливание из пустого в порожнее водянистой юридической субстанции. 
Ведь мы знаем, что все эти редкие, но концентрированные, избыточно благополучные европейцы, которых наберется миллионов пятьдесят — сказочные бездельники. Пять с половиной миллионов норвежцев сидят на неисчерпаемых объемах природных ресурсов и рассказывают, как у них все правильно устроено в этой микро-стране. Ну, повезло, бывает. Очевидно, это приводит к спорным последствиям — люди натурально не знают, чем себя занять. Ах, эта изматывающая работа в деревенском офисе по четыре часа в день! Давайте-ка проведем судебное заседание по отъему детей у румына! В фильме показано, как это дело втягивает в себя вообще всех жителей деревни, и, видимо, окрестных городов и фьордов. Нечем больше заняться.

Смешно звучит — на несчастного румына ополчились, назвав его традиционным в оскорбительном смысле. Поставить бы на место румына сомалийца. Вот приехала в Норвегию сомалийская семья — пятеро детей, три девочки уже прошли процедуру женского обрезания, а двух жен Махмуд забил камнями на заднем дворе. Вот ему на фьорде и объясняйте разницу между традициями и законами. 

И, в общем, чувствуется, что режиссер, показывая румына, обостряет надуманный конфликт до абсурда. В офисе службы опеки дети и родители встречаются на фоне плаката, рассказывающего о возможностях смены пола у подростков. Написано: det er helt greit å ombestemme seg — вполне нормально изменить свое мнение. И нарисован ребенок, который наполовину мальчик, наполовину девочка. Еще не решил.

Видимо, чтобы фильм, все-таки, сохранял какие-то приличия, а не выглядел откровенным издевательством над европейским высокомерием и невежеством, автор включил туда линию лесбийской влюбленности двух школьниц. Простим ему.

Сто лет Мишелю Фуко. 

В “Надзирать и наказывать” помимо открывающей сцены с четвертованием есть много всего интересного. Скажем, Фуко пишет о том, что “за несколько десятилетий исчезло казнимое, пытаемое, расчленяемое тело”. Казнь перестала быть зрелищем. И тут же автор говорит, что это так принято воспринимать процессы вообще и извне, но это мнимая гуманизация. И тут он прав совершенно, хотя сорока лет не дожил до сегодняшней истории Кристины Пайк, которую вполне публично казнили в США через смертельную инъекцию, но казнили неудачно, она выжила с чудовищными потерями для физического здоровья, о ментальном там уже и говорить нечего. Будут, видимо, казнить повторно. Как тебе такой гуманизм, месье Фуко?

Но самое для меня интересное это связь “Надзирать и наказывать” с милым фильмом “Шоу Трумана” — фильмом, который предсказал будущее наихудшим образом, но при этом прямо по Фуко, который предсказал его идеально. Вот как так? А вот так, это философия, понимать надо.

Фуко писал о паноптикуме как естественном и наиболее эффективном способе устройства любой властной надзирающей структуры — тюрьма, больница, да и всякое учреждение — может быть построено по принципу постоянного наблюдения. Человек не знает точно, наблюдают ли за ним, но действует и ведет себя, исходя из того, что могут наблюдать. Это заставляет человека соблюдать определенную дисциплину и, в конечном итоге, страдать.
У Фуко это была тюрьма. У нас это повседневность.

Каждый человек в современном мире обязан вести себя, исходя из соображения, что он находится под постоянным наблюдением. Камеры на дорогах, камеры во всех гаджетах, коих у нас штук по восемь в доме, системы слежения от работодателя, трекинг телефонных переговоров, фиксация всех передвижений и трат через транспортные и банковские карты. И это только пассивное взаимодействие с тотальной тюрьмой. Ноесть же еще активное и добровольное — фотографии из поездок и фотографии детей, выставляемые на всеобщее обозрение, рассказы о прожитом дне и отчеты с мероприятий. Вот этот вот текст — это тоже часть сотрудничества с тюрьмой. Просто тюрьма может принимать разные формы, в данном случае она — часть безразмерных финансовых корпораций, и каждый из нас так или иначе на эту тюрьму работает, одновременно находясь в ней под постоянным надзором.
Вот такой Фуко, ребята.

А причем здесь “Шоу Трумана”? В фильме Питера Уира с Джимом Керри 1998 года — в очень милом, трогательном и захватывающем фильме, где в финале герой вырывается на свободу! — вот в этом фильме мы видим, что нахождение под постоянным контролем и постоянным наблюдением является для человека чем-то невыносимым, чем-то страшным, тем, от чего необходимо избавиться. И это оказалось ошибкой.
Вот мы дожили до того мира, в котором каждый хочет быть объектом наблюдения постоянно. Мы уже давно пожертвовали всеми мыслимыми личными границами и всякой конфиденциальностью. Просто иногда нам кажется, что мы жертвуем этим ради безопасности, а иногда, что ради самореализации. 
И то, и другое — вранье.

Мы просто живем в тюрьме Мишеля Фуко. 
С днем рождения, месье.

1986 году.

Сегодня Олегу Николаевичу Ефремову 99 лет. Вспомнил свой старый текст:

В 1995 году Московский художественный театр во главе с Олегом Николаевичем Ефремовым поехал на гастроли по Волге. Весь театр. По всей Волге. На отдельном четырёхпалубном теплоходе. Лучший в стране и самый пьющий в мире театр поехал по главной русской реке на гастроли сроком в два месяца. Это было экзистенциальное культуртрегерство. Космическое путешествие в страну чудес без тормозов и обратно.
Мне было десять лет, я был сыном своей матери, коим и по сей день остаюсь. Изменилось лишь то, что ни она больше не работает во МХАТе, ни я там не играю мальчишку в свите нищего в «Борисе Годунове». То есть, больше мне на гастроли не попасть никогда. Впрочем, такое в жизни пережить достаточно и однажды.  
Крепкая психика, доставшаяся мне от родственников-неврастеников берегла меня и стёрла половину воспоминаний о том лете. Другую половину я буду хранить в секрете пока не помрут все участники историй. Однако, некоторая фактура застряла в голове.
 
Конечно, я хорошо помню Ефремова. Я не могу сказать с уверенностью, но, кажется, он был единственным, кто в том турне не пил совсем. Широко известны его пристрастия в этой области, но нужно отдать должное и его строгости по отношению к себе. Если он уходил в загул, то клинически, если он подвязывал, то, по-честному. Каждое утро он выходил на верхнюю солнечную палубу и садился курить. Шорты с кроссовками соединяли тончайшие ноги – мне они казались не толще моего детского запястья. Ефремов садился на стул и вокруг него начинало работать электричество. Трудно удержаться от банальностей, но стоит сказать, что он был фигурой чудовищной силы обаяния. Животного. Он не отличался от себя в кино или на сцене, он всегда играл себя. Или жил себя – в его случае, это было одно и то же. Режиссура – ремесло синтетическое и оно давалось ему труднее, несмотря на величие его замыслов. Что же касается актёрства то он был одним со всем этим органическим соединением. Не с отдельной ролью, а с искусством, в целом. Он говорил нам – детям – «Привет», и мы весь день были как благословенные. Рядом с ним к полудню начинали виться актёры второго и третьего порядка, те, кто сейчас рекламирует закрывающиеся банки или ведёт телешоу. Со стороны, многих поражал этот контраст между ним и ими. А его он не поражал. И, видимо, в этом была часть его величия.
 
Артист Сергей Шкаликов – неугомонный и мощный как тепловоз без тормозов – на спор у всех на виду проплывал под теплоходом. Потом стоял с похмелья на берегу с удочкой где-нибудь в Энгельсе и ворчал на нас – дескать, мы ему мешаем. А с ним было интересно. Он был олицетворением нарастающей энтропии, постоянной опасности, непредсказуемых приключений. Через много лет мы узнали, что он был очень ранимым человеком и написал знаменитое стихотворение «Я рисую на окне глаз твоих косые стрелы». Он проплыл под теплоходом, а через три года умер от героина.
  
В купеческих городах вроде Ярославля и Костромы на пристанях местные торговали сувенирами – полотенцами, салфетками, скатертями. Для гастролей напечатали какое-то дикое количество футболок, на которых был изображён весь маршрут того тура. Я пытался обменивать у местных футболки на сувениры. Не выменял. И футболки все куда-то делись. Сувениры были копеечные, а такая футболка, по нынешним временам – музейная ценность. И ни того, ни другого у меня нет.

В Угличе мы с мамой пошли в монастырь увидеть место, где убили царевича Дмитрия. Нам казалось, что и могила его должна быть там же. В 1995 году в русских городах не было никакой туристической инфраструктуры. Ни указателей, ни информационных бюро, ни путеводителей. Мы ходили по кладбищу и по соборам, местные бабки посылали нас в разные стороны. Одна могила показалась нам более ухоженной чем остальные. Мы упали на колени и стали горячо молиться. Подул теплый летний ветер и с могильной плиты слетели прошлогодние прелые листья. Это оказалась могила первого секретаря местного райкома, умершего от старости и перестройки в