Самойлов

“Фьорд”, Норвегия, Румыния и еще другие страны, 2026 г., реж. Кристиан Мунджиу

“Золотая пальмовая ветвь”.

В норвежской деревне селится семья из Румынии. Точнее, отец румын, мать норвежка, детей пятеро, один из них грудной румын.
Семья совсем не беженцы и даже не особенно мигранты. Отца тут же берут сисадмином в местное учреждение, жена-норвежка работает в больнице, детей радушно принимают в школе.

Быстро выясняется, что у детей есть небольшие синяки, и тут же начинает работать машина по разрушению семьи — изъятию детей органами опеки. Конфликт минует стадию семейного и тут же становится культурным. Норвежский прокурор так и говорит — вот в вашей традиционной культуре детей бить можно, а по норвежским законам нельзя. При этом, бил ли кто-то детей, так и остается недоказанным. Но христианской традиционной семье после продолжительной судебной драмы, которой посвящена половина фильма, придется покинуть фьорд, который тут выполняет функцию вместилища прогресса, а на самом деле, форпоста высокомерной ксенофобии.

Манипулятивная драматургия носит тут характер не дискретный, а тотальный, или как сказали бы иные критики — эксплицитный и облигаторный. Разумеется, зритель будет сочувствовать благополучной семье, у которой просто так изымают пятерых детей. Разумеется, зритель ощущает всю несправедливость обвинений — норвежцы давят на какие-то мнимые культурные различия, но понятно, что исторически румыны большие европейцы чем эти чопорные прогрессисты. 

Можно сказать, что это кино о разрушении иерархий — государство от безделья рушит первую ступень — семью. А потом жалуется, что падает рождаемость. Так а кому охота рожать, если какие-то тетки из опеки берут на себя функцию не просто тотального контроля, а еще и карательную функцию? Ведь изъятие детей из семьи происходит мгновенно, до суда и всякого разбирательства, то есть наказание носит превентивный и необоснованный характер.

Во время судебного заседания хороший румынский режиссер Мунджиу показывает нам воду. Чистая вода постоянно меняется в стаканах, она стоит у каждого присутствующего в прозрачной бутылке, она плещется за окном. Рискну трактовать это как ненавязчивый символ работы бюрократической системы — переливание из пустого в порожнее водянистой юридической субстанции. 
Ведь мы знаем, что все эти редкие, но концентрированные, избыточно благополучные европейцы, которых наберется миллионов пятьдесят — сказочные бездельники. Пять с половиной миллионов норвежцев сидят на неисчерпаемых объемах природных ресурсов и рассказывают, как у них все правильно устроено в этой микро-стране. Ну, повезло, бывает. Очевидно, это приводит к спорным последствиям — люди натурально не знают, чем себя занять. Ах, эта изматывающая работа в деревенском офисе по четыре часа в день! Давайте-ка проведем судебное заседание по отъему детей у румына! В фильме показано, как это дело втягивает в себя вообще всех жителей деревни, и, видимо, окрестных городов и фьордов. Нечем больше заняться.

Смешно звучит — на несчастного румына ополчились, назвав его традиционным в оскорбительном смысле. Поставить бы на место румына сомалийца. Вот приехала в Норвегию сомалийская семья — пятеро детей, три девочки уже прошли процедуру женского обрезания, а двух жен Махмуд забил камнями на заднем дворе. Вот ему на фьорде и объясняйте разницу между традициями и законами. 

И, в общем, чувствуется, что режиссер, показывая румына, обостряет надуманный конфликт до абсурда. В офисе службы опеки дети и родители встречаются на фоне плаката, рассказывающего о возможностях смены пола у подростков. Написано: det er helt greit å ombestemme seg — вполне нормально изменить свое мнение. И нарисован ребенок, который наполовину мальчик, наполовину девочка. Еще не решил.

Видимо, чтобы фильм, все-таки, сохранял какие-то приличия, а не выглядел откровенным издевательством над европейским высокомерием и невежеством, автор включил туда линию лесбийской влюбленности двух школьниц. Простим ему.

Сто лет Мишелю Фуко. 

В “Надзирать и наказывать” помимо открывающей сцены с четвертованием есть много всего интересного. Скажем, Фуко пишет о том, что “за несколько десятилетий исчезло казнимое, пытаемое, расчленяемое тело”. Казнь перестала быть зрелищем. И тут же автор говорит, что это так принято воспринимать процессы вообще и извне, но это мнимая гуманизация. И тут он прав совершенно, хотя сорока лет не дожил до сегодняшней истории Кристины Пайк, которую вполне публично казнили в США через смертельную инъекцию, но казнили неудачно, она выжила с чудовищными потерями для физического здоровья, о ментальном там уже и говорить нечего. Будут, видимо, казнить повторно. Как тебе такой гуманизм, месье Фуко?

Но самое для меня интересное это связь “Надзирать и наказывать” с милым фильмом “Шоу Трумана” — фильмом, который предсказал будущее наихудшим образом, но при этом прямо по Фуко, который предсказал его идеально. Вот как так? А вот так, это философия, понимать надо.

Фуко писал о паноптикуме как естественном и наиболее эффективном способе устройства любой властной надзирающей структуры — тюрьма, больница, да и всякое учреждение — может быть построено по принципу постоянного наблюдения. Человек не знает точно, наблюдают ли за ним, но действует и ведет себя, исходя из того, что могут наблюдать. Это заставляет человека соблюдать определенную дисциплину и, в конечном итоге, страдать.
У Фуко это была тюрьма. У нас это повседневность.

Каждый человек в современном мире обязан вести себя, исходя из соображения, что он находится под постоянным наблюдением. Камеры на дорогах, камеры во всех гаджетах, коих у нас штук по восемь в доме, системы слежения от работодателя, трекинг телефонных переговоров, фиксация всех передвижений и трат через транспортные и банковские карты. И это только пассивное взаимодействие с тотальной тюрьмой. Ноесть же еще активное и добровольное — фотографии из поездок и фотографии детей, выставляемые на всеобщее обозрение, рассказы о прожитом дне и отчеты с мероприятий. Вот этот вот текст — это тоже часть сотрудничества с тюрьмой. Просто тюрьма может принимать разные формы, в данном случае она — часть безразмерных финансовых корпораций, и каждый из нас так или иначе на эту тюрьму работает, одновременно находясь в ней под постоянным надзором.
Вот такой Фуко, ребята.

А причем здесь “Шоу Трумана”? В фильме Питера Уира с Джимом Керри 1998 года — в очень милом, трогательном и захватывающем фильме, где в финале герой вырывается на свободу! — вот в этом фильме мы видим, что нахождение под постоянным контролем и постоянным наблюдением является для человека чем-то невыносимым, чем-то страшным, тем, от чего необходимо избавиться. И это оказалось ошибкой.
Вот мы дожили до того мира, в котором каждый хочет быть объектом наблюдения постоянно. Мы уже давно пожертвовали всеми мыслимыми личными границами и всякой конфиденциальностью. Просто иногда нам кажется, что мы жертвуем этим ради безопасности, а иногда, что ради самореализации. 
И то, и другое — вранье.

Мы просто живем в тюрьме Мишеля Фуко. 
С днем рождения, месье.

1986 году.

Сегодня Олегу Николаевичу Ефремову 99 лет. Вспомнил свой старый текст:

В 1995 году Московский художественный театр во главе с Олегом Николаевичем Ефремовым поехал на гастроли по Волге. Весь театр. По всей Волге. На отдельном четырёхпалубном теплоходе. Лучший в стране и самый пьющий в мире театр поехал по главной русской реке на гастроли сроком в два месяца. Это было экзистенциальное культуртрегерство. Космическое путешествие в страну чудес без тормозов и обратно.
Мне было десять лет, я был сыном своей матери, коим и по сей день остаюсь. Изменилось лишь то, что ни она больше не работает во МХАТе, ни я там не играю мальчишку в свите нищего в «Борисе Годунове». То есть, больше мне на гастроли не попасть никогда. Впрочем, такое в жизни пережить достаточно и однажды.  
Крепкая психика, доставшаяся мне от родственников-неврастеников берегла меня и стёрла половину воспоминаний о том лете. Другую половину я буду хранить в секрете пока не помрут все участники историй. Однако, некоторая фактура застряла в голове.
 
Конечно, я хорошо помню Ефремова. Я не могу сказать с уверенностью, но, кажется, он был единственным, кто в том турне не пил совсем. Широко известны его пристрастия в этой области, но нужно отдать должное и его строгости по отношению к себе. Если он уходил в загул, то клинически, если он подвязывал, то, по-честному. Каждое утро он выходил на верхнюю солнечную палубу и садился курить. Шорты с кроссовками соединяли тончайшие ноги – мне они казались не толще моего детского запястья. Ефремов садился на стул и вокруг него начинало работать электричество. Трудно удержаться от банальностей, но стоит сказать, что он был фигурой чудовищной силы обаяния. Животного. Он не отличался от себя в кино или на сцене, он всегда играл себя. Или жил себя – в его случае, это было одно и то же. Режиссура – ремесло синтетическое и оно давалось ему труднее, несмотря на величие его замыслов. Что же касается актёрства то он был одним со всем этим органическим соединением. Не с отдельной ролью, а с искусством, в целом. Он говорил нам – детям – «Привет», и мы весь день были как благословенные. Рядом с ним к полудню начинали виться актёры второго и третьего порядка, те, кто сейчас рекламирует закрывающиеся банки или ведёт телешоу. Со стороны, многих поражал этот контраст между ним и ими. А его он не поражал. И, видимо, в этом была часть его величия.
 
Артист Сергей Шкаликов – неугомонный и мощный как тепловоз без тормозов – на спор у всех на виду проплывал под теплоходом. Потом стоял с похмелья на берегу с удочкой где-нибудь в Энгельсе и ворчал на нас – дескать, мы ему мешаем. А с ним было интересно. Он был олицетворением нарастающей энтропии, постоянной опасности, непредсказуемых приключений. Через много лет мы узнали, что он был очень ранимым человеком и написал знаменитое стихотворение «Я рисую на окне глаз твоих косые стрелы». Он проплыл под теплоходом, а через три года умер от героина.
  
В купеческих городах вроде Ярославля и Костромы на пристанях местные торговали сувенирами – полотенцами, салфетками, скатертями. Для гастролей напечатали какое-то дикое количество футболок, на которых был изображён весь маршрут того тура. Я пытался обменивать у местных футболки на сувениры. Не выменял. И футболки все куда-то делись. Сувениры были копеечные, а такая футболка, по нынешним временам – музейная ценность. И ни того, ни другого у меня нет.

В Угличе мы с мамой пошли в монастырь увидеть место, где убили царевича Дмитрия. Нам казалось, что и могила его должна быть там же. В 1995 году в русских городах не было никакой туристической инфраструктуры. Ни указателей, ни информационных бюро, ни путеводителей. Мы ходили по кладбищу и по соборам, местные бабки посылали нас в разные стороны. Одна могила показалась нам более ухоженной чем остальные. Мы упали на колени и стали горячо молиться. Подул теплый летний ветер и с могильной плиты слетели прошлогодние прелые листья. Это оказалась могила первого секретаря местного райкома, умершего от старости и перестройки в

Был в Зарядье на открытии выставки, посвященной 7-й Московской Арт-премии. 
Моя книга — да, да, та, на которую вы скидывались — выставлена в разделе “Литература”. Сложно сказать, как книга играет на выставке. Но Арт-премия же московская, а книга в некотором роде о Москве. Так что все в рамках заданных траекторий, простите.

Изобразительная часть на выставке сильнейшая, что признаться, неожиданно. И тут нужно сказать о самом пространстве. Мне эта паркинг-галерея изначально казалась безнадежным местом. Но вот прошел год, два, три, и я вижу, как огромная подземная парковка обжилась и задышала. Это, наверное, самые нехарактерные для подземной парковки слова, но там в Зарядье уютно и интересно. Экспозиция большая и богатая. Есть мой любимый Владмир Григ со своими стеклярусными полотнами, есть Кирилл Чижов с бронзовой скульптурой, Иван Коршунов, Олег Иващенко, Анастасия Артемова, еще видеоинсталляции с тоской по пятиэтажкам — тема неисчерпаемая, в общем. Меня удивило, что выставка не формальная, не отчетная, не казенная, а такая, на которую имеет смысл сходить.
Еще повидался с хорошими добрыми русскими людьми.

На этом вещание канала временно заканчивается. Админ в отпуске. Если я понадоблюсь, надеюсь, я не понадоблюсь.

Вклад плохих писателей в реальность трудно переоценить, многим из них мы искренне благодарны.

Помню, как в 1999 году появилась книга Пауло Коэльо “Алхимик”. Эта книга была везде — в ларьках, в книжных магазинах, в руках людей, едущих в метро. Каждый день я ездил в школу с Тимирязевской на Менделеевскую, и каждый день я видел людей, читающих эту книгу. Об “Алхимике”, кажется, даже что-то написали в журнале “Афиша”, который тогда тоже только появился и сразу стал главным журналом на десять лет вперед. Можно было бы и не обращать на это внимание, но нет, нельзя было не обращать на это внимания. Да и зачем не обращать? Вот ты юный человек, вокруг тебя что-то есть и что-то происходит. Вполне закономерно, что иногда это вызывает живой интерес. С другой стороны, когда учишься в 9-10 классах, читать и так нужно много всего, как-то тяжело кинуться еще на что-то внепрограммное. Хотя мы кидались, бывало.
Но тут книга “Алхимик” вышла из фонового визуального поля, и стала подбираться ко мне через людей — взрослые друзья моих родителей, приходя в гости, говорили — “О, это потрясающая книга”! А потом смотрели на меня и добавляли — “У тебя сейчас такой возраст, тебе это необходимо прочесть, это изменит всю твою жизнь”. К 15-16 годам у человека не то чтобы много жизни, там нечего особенно менять. Но потом эту книгу лично мне передала мамина коллега по работе — пусть обязательно прочтет.

Я помню это прекрасное чувство лёгкости, даже некоторого освобождения. Возможно, благодаря этой книге я почувствовал себя взрослым, самостоятельным, независимым. Неважно, что это не соответствовало действительности, важно, что я это почувствовал. Я читал “Алхимика” Пауло Коэльо и хохотал — с такой ясностью мне вдруг открылось, что люди вокруг, по большей части, дремучие идиоты! Они это читают, платят за это деньги и даже считают это литературой! “Это замечательно, клянусь Богом” — стучала у меня в голове булгаковская фраза профессора Преображенского.

“Небо на горизонте уже наливалось багрянцем, а потом взошло солнце”
или
“Чем дальше пройдешь по Своей Стезе, тем сильней она будет определять твою жизнь”.

Это приговор. Это даже не набор штампов и банальностей, это исковерканное сочинение слабоумного школьника.

Из этого всего следовал простой вывод — среда не очень то и конкурентная, если она состоит из людей, которые читают Пауло Коэльо. Довольно легко всегда быть самым умным в комнате, и хитрость только в том, чтобы выбирать ту комнату, где ты не самый умный.

Да, конечно, жизнь меня потом поправила, как это и бывает, но было понятно, что можно брать значительно выше по течению — даже если снесет далеко вниз, уж не ниже ценителей романа “Алхимик”.

Так что плохие писатели часто способствуют становлению молодого организма, помогают обрести ориентиры.

Три дня каждый второй пост в любой ленте был посвящен роману Дмитрия Глуховского “Регистрация”.
Прочитал.
Роман плохой, но это как раз понятно и ожидаемо. Глуховский на шкловском ковре гамбургского трактира стоит где-то между Цыпкиным и Багировым— чуть получше одного, но похуже другого.
В предыдущем романе “Текст” у него проявлялась какая-то фантазия, но, собственно, текст был написан штамповано, жалко и неубедительно.
На этот раз Глуховский выложил свою книгу бесплатно. В эмиграции он, кажется, живет давно, но, видимо, отсутствие доступа к российскому рынку трезвит и резонит — человек понял, что продавать такое за деньги пока рано.

Сюжет там простой — человек возвращается с СВО, он тяжело ранен — ног нет, и непонятно, выживет ли он. И вот за выплаты борются мать этого Саши и его беременная девушка Ульяна — ей нужно успеть зарегистрировать брак.

Россия у Глуховского — это чудовищное покинутое европеизированными людьми пространство, по которому ездят или ржавые “девятки” или “дешевые китайские внедорожники”. В ларьках продается только “водка и хлеб”, женщины героини описаны так — “свекольная харя со свиными глазками”, “грудь как ковш”, “к пиву сухарики со вкусом собачьего корма”. Откуда он знает, какой на вкус собачий корм? Поезда набиты пьяными и агрессивными солдатами, а главная героиня — молодая женщина из Вологды — воспринимает московский санузел в квартире у родственников как чудо. Да, снова эта эмигрантская фиксация на унитазах, уж не знаю, откуда она взялась.
В спа-салон заходит красномордый жирный чиновник (или мент, или фсбшник), и когда ему отказываются отдрочить, сжигает малый бизнес, от чего героиня теряет работу. Почему “чиновник” не имеет собственных шлюх или почему он сразу не пошел в нормальную дрочильню, не уточняется.
В московских маршрутках (когда вы вообще видели маршрутки?) ездят “дружинники”, которые сдают специальным патрулям каждого, кто высказывается против войны!

Но этим нас не удивишь, мы уже пятый год читаем, что в России недоеденные собаками дети, едят гнилую собачатину.

Единственный более-менее положительный герой Максим владеет независимым книжным магазином — о, какое благородное ремесло. Он видит смысл своей жизни в антивоенной деятельности, а именно — “он сражается за то, чтобы люди выучили уроки истории”. Он читает только “Медузу” и Джойса. Вот такой человек. О нем пафосно сказано:
“Это у Максима аппетит пропал. А откуда бы ему взяться? От снимков горящих украинских городов?” “Шабли было отменным”. А помните мем из 2014 года — “шаблишечка такая вкусная”! Вот это то, на чем застрял Глуховский. Дальше не едет.

Молодые женщины — одной 25, второй 30 лет — разговаривают друг с другом словами “мерсишка”, “океюшки” и “маза”.

Впрочем, это всё понятно. У автора получается против его воли замечательная пародия на эмигрантскую прозу, сгенерированную из заголовков кликушеских изданий.

Но почему же пафос произведения получился не антивоенным, а женоненавистническим? У автора буквально во всем виноваты женщины — это главный двигатель войны и страданий, это наиболее омерзительные типажи, это звери, страшнее которых нет. И если мужики просто безвольны, тупы или безнадежны, то две провинциальные женщины тут представляют абсолютное зло.
Как же так? Укладывается ли это в феминистскую оптику нового гуманизма? Хорошо ли это, нравственно ли?

P.S.: На всякий случай — наверное все, упомянутые в тексте издания и авторы признаны врагами рода человеческого.

P.P.S: Прилагаю свои каракули — когда читаю, записываю. Это чтобы не рассуждать в категориях “нравится/не нравится”. Я всегда точно знаю, почему книга плохая, и убеждать меня в обратном бесполезно.

“Черная серия”, Франция, 1979 г., реж. Ален Корно

Молодой коммивояжер тяготится бедностью, женой-неряхой и скучной жизнью. Однажды он заезжает в дом старухи, чтобы продать ей стеганый халатик, и старуха предлагает в обмен на товар свою молодую племянницу, которая, судя по тому, как она мгновенно и молча раздевается, привыкла сдаваться в сексуальный наём. 
Для молодого коммивояжера это становится поворотной точкой — он хочет спасти девушку из рабства, и это тот самый случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад. Драки, убийства, предательства, ограбление, полное разрушение судьбы и личности.

Фильм хорошо смотрится как учебник по интуитивной драматургии, кажется, что сценарий писался одним махом, как последовательность сцен, когда автор еще сам не знал, какие события последуют за действиями. Легко и в то же время очень напряженно. Все повороты сюжета не вымученные, не придуманные для того, чтобы удивить зрителя, а следующие общей концепции погружения в преисподнюю.

С другой стороны, а вот не было бы у героя жены, и не встретил бы он эту девушку, может, у него бы все и нормально было бы? Работал бы дальше неудачливым коммивояжером, задолжал, разочаровался, поскитался, нашел бы другую работу. Был ли он психопатом изначально? Хотел ли он им стать? Стал ли он им из-за внешнего импульса, или могло обойтись?

Конечно, главное в этом фильме — Патрик Девэр — нервный и утонченный красавец, который через три года после выхода этого фильма застрелился из ружья. Алкоголизм и депрессия. А сейчас бы, небось, дали таблетки, и жил бы себе спокойно на южном берегу. Или нет?

Девэр родился от интрижки матери и артиста, когда она была замужем за другим. Потом она с мужем развелась, снова вышла замуж, и новый муж Патрика насиловал. При этом Патрик был уверен, что тот бывший муж матери — его биологический отец.
Рано стал сниматься на телевидении, и тут какая-то магия подставных имен. Он впервые появился в клипе у Далиды. Потом женился на актрисе по имени Sotha, а позднее жил с Миу-Миу. 
В его жизни как будто вообще не было ничего подлинного. Понятно, что для актеров вполне естественно брать псевдонимы, но тут прямо череда каких-то звериных погонял. Да и его фамилия не принадлежала никому из тех, кто мог бы быть его отцом. 
Человек будто бегал от судьбы, путая следы. И прибежал.

В связи со смертью Марины Влади вспомнил фильм, который называется “Похождения молодого Дон Жуана” или просто L’Iniziazione, что значительно более точно.

Это такая полуэротическая мелодрама в духе романа воспитания. Юноша проводит лето в загородном поместье. Вокруг 1914 год, начинается война, и отец юноши этому очень рад, ведь он владеет фабрикой по производству армейского обмундирования. Но юношу все это не беспокоит совершенно. Его волнуют только женщины — в летнем поместье их много и все они, как бы сказать, очень игривы.

Основная даже не романтическая, а откровенно сексуальная линия разворачивается у героя с роскошной Сереной Гранди.

Но начинается все, когда Марина Влади встречает юношу на станции и везет в поместье. Уже тогда мы понимаем, что это будет фильм о сексе совсем молодого человека и зрелых женщин — первая из которых Марина Влади. Дальше она уринирует, наслаждаясь тем, что мальчик это наблюдает, а потом и вовсе застревает в оконном проеме, обнажая свою нижнюю часть.

Фильм по нынешним временам одновременно и наивный, и довольно смелый. Впрочем, не то чтобы стоящий просмотра.
Важно тут другое — Марина Влади реализует откровенно сексаулизированный образ зрелой, но очень привлекательной женщины. И как-то у нее это получается весело и непосредственно.

У меня два вопроса.

Во-первых, а с какими еще буквами вместо ‘rus’ это будет смешно? То есть, как долго нужно идти до корня «юдо», чтобы люди сказали — не, с такими вещами мы не шутим!
Вот «англофобия» — это еще смешно? “Украино”? А «исламо» — еще смешно или уже опасно? Не, а чего? Плакатики, футболочки? Мэйк юдофобия грэйт эгейн! И смейтесь себе на здоровье. Чего, не смешно?

Во-вторых, вам именно с Тэтчер и Рейганом смешно? А почему бы не с Гитлером и Сталиным? Они русских убили больше чем евреев, например. Если там будут профили Гитлера и Сталина, вы тоже будете смеяться и о футболочках шутить, или это уже слишком? А почему? Эстетически несовершенно? Но если вопрос только в остроумии и в эстетике, то почему бы не вернуться к тому, чтобы слово “фобия” приставлять к другим корням?