А потом случилась беременность. Она далась нелегко. Пришлось делать…
А потом случилась беременность. Она далась нелегко. Пришлось делать кесарево сечение, и живот оказался «испорчен» грубоватым швом. Родилась маленькая беспокойная девочка. Безупречность и исключительность царицы кончилась. Вместо нее появилась простая баба с деревенским «брюхом». Так Валерия говорила о себе.
Конечно, все было не так. Шов имел только психологический результат. Красота и шлейф обаяния никуда не делись. Потерялась уверенность. Возник страх близости и нескрываемая обида на крошечного человечка, так внезапно изменившего ее. В голосе появились плаксиво-агрессивные нотки, которые Виталий пытался сглаживать, а вскоре привык, стараясь не обращать особого внимания. И близкие, и чужие шептались: «Послеродовая депрессия…»
Именно тогда Валерия решила, что дочь, названная Аллочкой в честь бабушки, украла у нее большую часть жизни. Если бы не шов, все было бы иначе. Валерия кормила дочь меньше месяца и прекратила. Стесняясь собственного тела, Валерия оплакивала себя. Что же оставалось у нее, если нет уже молодости и красоты? Стареющие родители и свекровь со свекром, большая квартира, но не своя, вечно занятой муж и завидующие подруги. Оставалась музыка. Часами в квартире лились печальные, тревожные, а временами трагические мелодии. Валерия играла и изнывала от собственного умирания.
Холод занял место там, где должна быть любовь к дочери. С Аллочкой она общалась лениво, неохотно. Малышка тянулась к маме, но вновь и вновь тыкалась лицом в колючую отцовскую щеку. Виталий проводил с дочерью больше времени, чем Валерия, несмотря на то, что он постоянно работал, а жена его сидела дома. В основное время ребенком занимались няни и бабушки. Хозяйством у них занималась Стеша, Стефания, дальняя деревенская родственница свекрови. Так что быт был в надежных руках, оставляя всем членам семьи достаточно свободного времени.
Виталий, разочаровавшийся в семейной жизни, с остервенением выполнял научную работу и продолжал получать, как и отец, степени и звания. И о семье он старался не думать. А как не думать, если дочь - копия мамы, но с его глазами?
Скоро Аллочка перестала проситься к маме на руки, понимая, что она ее не возьмет. Виталий и его родители опасливо смотрели на Валерию. Глубокое затаенное горе смотрело неотрывно на мир из когда-то огненных каштановых глаз. И в этих глазах не было любви ни к кому, даже к дочери. А однажды, обнаружив морщинку у глаза, Валерия перепугалась окончательно. Старость встала слишком близко.
Часть третья. Льдинка
Аллочка росла, щебетала на своем ангельском языке, уже и стихи освоила, вот и школа скоро. Ее обожали дедушки и бабушки. Отец души в ней не чаял. Любовь вокруг себя она принимал как должное. И сама всех любила. Вот только непонятно было с мамой.
Мама у нее была странная. Вон у Дианки мама Света всегда веселая, зацеловывает Дианку, сказки на ночь рассказывает. А у Владика все бабушки и дедушки далеко, папы у него нет, зато мама - самая лучшая. А что же Аллочкина? Она закрывается в зале, и оттуда доносится самая грустная музыка на свете. Хочется плакать… А если к ней постучать, она кричит и ругается.
И решила Аллочка, что это неправильно. Не может эта противная, злая женщина носить то же звание, что у Владика и Дианки. Решила Аллочка звать Валерию «тётя-мама». Когда бабушка впервые услышала это выражение, она схватилась за сердце. А вот папа взял Аллочку, отнес в свой кабинет и минут пятнадцать рассказывал, что мама - не тётя. Она - единственная, родная, любимая, самая лучшая, она подарила Аллочке жизнь. Раньше она была очень добрая, нежная, удивительная. А потом у нее замерзло сердечко.
- Я знаю почему! - завопила Аллочка. - Это осколочек ледяного зеркала разбился и попал мамочке в сердце. Как в сказке про Снежную Королеву! Надо, чтобы кто-то растопил его!
Виталий обнимал свою юную принцессу и вздыхал чуть не плача: «Если бы все было так просто…»
Конечно, все было не так. Шов имел только психологический результат. Красота и шлейф обаяния никуда не делись. Потерялась уверенность. Возник страх близости и нескрываемая обида на крошечного человечка, так внезапно изменившего ее. В голосе появились плаксиво-агрессивные нотки, которые Виталий пытался сглаживать, а вскоре привык, стараясь не обращать особого внимания. И близкие, и чужие шептались: «Послеродовая депрессия…»
Именно тогда Валерия решила, что дочь, названная Аллочкой в честь бабушки, украла у нее большую часть жизни. Если бы не шов, все было бы иначе. Валерия кормила дочь меньше месяца и прекратила. Стесняясь собственного тела, Валерия оплакивала себя. Что же оставалось у нее, если нет уже молодости и красоты? Стареющие родители и свекровь со свекром, большая квартира, но не своя, вечно занятой муж и завидующие подруги. Оставалась музыка. Часами в квартире лились печальные, тревожные, а временами трагические мелодии. Валерия играла и изнывала от собственного умирания.
Холод занял место там, где должна быть любовь к дочери. С Аллочкой она общалась лениво, неохотно. Малышка тянулась к маме, но вновь и вновь тыкалась лицом в колючую отцовскую щеку. Виталий проводил с дочерью больше времени, чем Валерия, несмотря на то, что он постоянно работал, а жена его сидела дома. В основное время ребенком занимались няни и бабушки. Хозяйством у них занималась Стеша, Стефания, дальняя деревенская родственница свекрови. Так что быт был в надежных руках, оставляя всем членам семьи достаточно свободного времени.
Виталий, разочаровавшийся в семейной жизни, с остервенением выполнял научную работу и продолжал получать, как и отец, степени и звания. И о семье он старался не думать. А как не думать, если дочь - копия мамы, но с его глазами?
Скоро Аллочка перестала проситься к маме на руки, понимая, что она ее не возьмет. Виталий и его родители опасливо смотрели на Валерию. Глубокое затаенное горе смотрело неотрывно на мир из когда-то огненных каштановых глаз. И в этих глазах не было любви ни к кому, даже к дочери. А однажды, обнаружив морщинку у глаза, Валерия перепугалась окончательно. Старость встала слишком близко.
Часть третья. Льдинка
Аллочка росла, щебетала на своем ангельском языке, уже и стихи освоила, вот и школа скоро. Ее обожали дедушки и бабушки. Отец души в ней не чаял. Любовь вокруг себя она принимал как должное. И сама всех любила. Вот только непонятно было с мамой.
Мама у нее была странная. Вон у Дианки мама Света всегда веселая, зацеловывает Дианку, сказки на ночь рассказывает. А у Владика все бабушки и дедушки далеко, папы у него нет, зато мама - самая лучшая. А что же Аллочкина? Она закрывается в зале, и оттуда доносится самая грустная музыка на свете. Хочется плакать… А если к ней постучать, она кричит и ругается.
И решила Аллочка, что это неправильно. Не может эта противная, злая женщина носить то же звание, что у Владика и Дианки. Решила Аллочка звать Валерию «тётя-мама». Когда бабушка впервые услышала это выражение, она схватилась за сердце. А вот папа взял Аллочку, отнес в свой кабинет и минут пятнадцать рассказывал, что мама - не тётя. Она - единственная, родная, любимая, самая лучшая, она подарила Аллочке жизнь. Раньше она была очень добрая, нежная, удивительная. А потом у нее замерзло сердечко.
- Я знаю почему! - завопила Аллочка. - Это осколочек ледяного зеркала разбился и попал мамочке в сердце. Как в сказке про Снежную Королеву! Надо, чтобы кто-то растопил его!
Виталий обнимал свою юную принцессу и вздыхал чуть не плача: «Если бы все было так просто…»