Ольга Брюс

вскочил на коня и полетел в имение пуще стрелы, посланной из лука. Но ещё из лесу он увидел зарево: огонь полыхал над имением, и на берегу догорала их с Ариной любимая беседка.
Никита видел, как мечутся люди, выпускают из занявшейся конюшни коней, носят с реки воду. Как пытаются тушить разгоравшийся огонь, готовый с сараюшек и амбаров перекинуться на людские строения.
***
– О, Господи! – Арина, лежавшая в постели, услышала суматоху, вскочила и подбежала к окну. – Неужели пожар?!
А дверь уже открылась и на пороге, низко кланяясь, появилась Глафира:
– Матушка Арина Сергеевна! Горим ведь! А барина нет…
– Бегите все туда, Глафира, помогайте, – распорядилась Арина и махнула рукой: – Живее!
Глафира торопливо ушла, а Арина схватила тяжёлое, неудобное платье, которое так и не научилась надевать сама.
– Да чёрт с тобой! – воскликнула она, накинула на ночную рубашку кружевной халат, который надевала только поутру или перед сном, и тоже спустилась вниз. Но едва выбежала на крыльцо, как кто-то схватил её, зажал рот и потащил в темноту.
Она вырывалась, билась, но похититель был сильнее. Он протащил её через двор, но у колодца бросил на землю, навалился сверху, разорвал одежду.
– Данила… – метнулось в мозгу Арины.
Она кричала, он зажимал ей рот, оглушил и уже готов был взять её, когда на его голову обрушился удар. Данила обернулся и увидел Голиндуху. Старуха набросилась на него со своей сучковатой палкой. Она била его по спине, по голове, по крепким, жилистым плечам. Данила вскочил на ноги, схватил старуху, поднял и сбросил в колодец. С жалобным криком она полетела вниз, в сырую жадную темноту, которая приготовилась проглотить её. С тихим всплеском Голиндуха упала воду и тут же захлебнулась. Она видела это в своих видениях. Она знала. Она ждала. И пришла, чтобы спасти. И погибнуть.
– Не-е-ет!!!
Арина быстро пришла в себя, всё поняла и закричала так, как не кричала никогда.
Данила снова схватил её. Но в этот момент со стороны пожара раздался конский топот. Никита. Он звал её и мчался к дому. Она закричала в ответ. Данила понял, что ему уже не убежать, и сейчас всё кончится. Он схватил упирающуюся Арину, подтащил к колодцу и сбросил вниз.
В доме графа часы ударили полночь. Наступила Велесова ночь.

на палец фамильное золотое кольцо с огромным рубином.
– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, любимая моя…
Арина посмотрела на рубин, который полыхал в лучах заходящего солнца, как костёр, потом подняла глаза на Никиту:
– Никита, – прошептала она. – Я очень сильно тебя люблю. Ты дал мне то, чего не мог дать никто другой. С тобой я почувствовала себя настоящей женщиной, желанной, любимой, единственной. И никакое время не сможет стереть из моей памяти твой образ.
– Ты как будто прощаешься со мной, – он прижал её к себе.
– Бабушка Голиндуха уже не раз говорила мне, что я должна остерегаться Велесовой ночи… Гроздья рябины утром принесла, чтоб они защищали меня от беды.
Он поцеловал её в губы и снова прижал к себе:
– Никто не сможет разлучить нас, любовь моя…
***
Мужики пришли к Никите на поклон поздним утром. Они привели Дюшу и стояли у крыльца, переминаясь с ноги на ногу, мяли в руках шапки. Староста Пахом вышел вперёд и низко поклонился.
– Барин, – сказал он. – Беда. Порешили разбойники нашего Никишку. С городу паренёк ехал, когда его настигли. Телегу пограбили, а его самого порешили. На старую лошадёнку не позарились, отпустили. Она дорогу до имения сама нашла. Мы к ней, а в телеге Никишка лежит: тёплый ещё и кровь из горла сочится. Близёхонько они где-то. Дюша лопочет что-то про Кривой овраг – вроде как там он пересвист чей-то слышал.
Дюша быстро закивал, забормотал что-то про Кривой овраг и два раза протяжно свистнул.
– Споймать бы, – заговорил снова тот же крестьянин.
Никита понял, о чём говорят мужики: вот уже два месяца как в их лесах объявилась шайка разбойников. Они грабили обозы, убивали людей. Присланные солдаты изловить их так и не смогли. Как почуют разбойники облаву, разбегутся по лесам, кто куда, в звериные норы прячутся, пойди, найди их. А намедни купца ограбили на большой дороге, к князю Мышанскому он направлялся. Всё забрали. А самого насмерть. И жену с двумя малыми детьми.
Никита потемнел лицом:
– Все, кто есть, на коней. Вам, Аверьян и Иван, разыскать солдат и привести их к нам. Лес уж облетел, по костру найдёте нас, али по крикам. Скажешь становому, что я сам в лес пошёл.
Мужики одобрительно загудели.
Наскоро простившись с Ариной, Никита вскочил на коня.
– Никита… – умоляюще протянула она к нему руки. – Береги себя…
Он наклонился и поцеловал её:
– Твоя любовь меня убережёт…
***
Только к вечеру, когда уж совсем стемнело, Никите удалось выследить шайку. Завязалась драка. Короткая, злая, жестокая. Вооружённый верной французской саблей, Никита дрался в первых рядах. Он наносил удары направо и налево, когда вдруг увидел главаря, метнувшегося к нему с длинным кривым ножом в руке. Лицо его было перекошено от злобы, глаза горели.
– Ермолай! – выкрикнул Никита.
Даже в темноте он узнал его сразу. Приказчик, верный пёс дяди. Тот, что выпрашивал прощение и ждал от него милости.
Ермолай усмехнулся.
– Я, барин. Али не чаял?
Он замахнулся ножом, но Никита оказался быстрее. Выбив нож из руки бывшего приказчика, он заломил ему руку за спину, и как раз в это время к нему подбежали мужики, разгромившие и повязавшие оставшихся разбойников.
– Мало грехов на твоей душе, что ли, – спросил его Никита, – раз ты в разбойники податься решил?
Как раз в это время на выручку графу подоспели солдаты, которых привели Аверьян с Иваном.
– Что ж ты, барин, – сказал Ермолай, когда солдаты надели на его ноги кандалы, собираясь везти в город. – Думаешь, споймал меня, и покой тебе будет? Просчитался ты, Никита Алексеевич. А вот Данила всё правильно рассудил. Он теперь у тебя в имении, спеши, ваша светлость. Только всё одно не успеешь.
Никита подошёл к нему, схватил за грудки и хорошенько тряхнул:
– Говори! Всё говори, как есть!
– Сжечь мы твоё имение порешили, – усмехнулся Ермолай. – И Арину твою тоже отправить на тот свет. Да Данила воспротивился, в свои полюбовницы взять её решил. Чтоб не сиделось вам больше в вашей беседушке. Сколь времени мы наблюдали за вами, а вам-то и невдомёк было…
Одним движением Никита смахнул голову Ермолая с плеч,

Река - 54 Сентябрь выдался тёплым и ласковым. Дни стояли ясные, солнечные, и воздух был прозрачным, как стекло. На берегу реки, на том самом месте, где Никита нашёл Арину, выросла беседка. Красивая, резная, из светлого дерева. С колоннами, с широкой скамьёй внутри, с крышей, увитой плющом, хмелем и диким виноградом. Никита сам выбрал это место. Сам начертил план. Сам следил, как плотники рубят брёвна и вытачивают балясины. Арина сначала смеялась, говорила, что это слишком, потом просто любовалась уютным уголком, который он создал для неё, приходила сюда каждое утро, садилась на скамью и смотрела на реку. Она ждала, когда Никита закончит свои дела и присоединится к ней.
Они проводили здесь целые дни. Никита приносил книги, и Арина, быстро освоившая старое письмо, читала ему вслух, а он слушал, положив голову ей на колени. Часто она рассказывала ему о своём времени. О разных машинах, устройствах, интернете, который похож на огромную библиотеку, – где есть всё, и можно видеть мир на расстоянии, как в сказочном блюдце, по которому катается наливное яблочко. Рассказывала о том, что случится в будущем. Никита уже не смеялся, он слушал внимательно. Задавал вопросы. И постепенно его мир становился шире.
В октябре листья пожелтели. Воздух стал холоднее, а ветер приносил с реки запах сырости и прелых листьев. Но в беседке было тепло. Никита кутал Арину в тёплую шаль, и они вместе смотрели, как солнце садится за лес, а вода меняет цвет с золотого на свинцовый. О, как им было хорошо вдвоём.
Иногда в имение приходил Дюша. Он больше не носил кандалы и ходил свободно и легко, сбросив свой тяжёлый груз не только с ног, но и с плеч – Дарья Николаевна Салтыкова по-прежнему оставалась под надзором, а люди поговаривали, что скоро и вовсе её отвезут в Петербург.
Но подолгу Дюша нигде не оставался. Побудет у матери день-другой, поест. Не признавая нормальных постелей, выспится на соломе в конюшне, потом уходит. Бродит по округе. По лесам. Забредает то в одно имение, то в другое. Везде его кормят. Везде пускают. Юродивый. Святой. Божий человек. Он никому не мешает, просто ходит и молится. Бормочет что-то непонятное, но все его слушают, все к нему ласковы. И никто не гонит.
В конце сентября пришло письмо. Никита получил его утром – конверт плотный, с личной печатью дома Дашковых. Но Никита и без печати сразу узнал почерк. Владимир! Он вскрыл конверт, развернул лист и прочитал, стоя посреди кабинета. Арина сидела напротив и смотрела, как меняется его лицо от недоумения до удивления и радостной улыбки.
– Что-то случилось? – спросила она, когда Никита отложил письмо.
Он опустился перед ней на колени.
– Душа моя, это Владимир пишет. У него всё хорошо, они с Шуваловыми ездят по России, в августе побывали на Макарьевской ярмарке, потом на Вязьме и в Смоленске. Теперь направляются в Новгород, а оттуда уже прямиком поедут в Петербург. И ещё он пишет… – он помолчал. – Он пишет, что полюбил Анну Гавриловну.
Арина ахнула.
– Твою невесту?
– Её самую, – Никита усмехнулся. – И просит у меня разрешения. Без моего согласия не хочет ни предложения делать, ни признаваться, говорит, что я его друг. И что он не может так со мной поступить.
– А ты?
– А я? – Никита посмотрел на неё. – Я не могу неволить Анну Гавриловну. Если она его любит, я буду только счастлив за неё, она славная и милая девушка и заслуживает счастья. А я по гроб жизни буду благодарен князю за то, что он избавил меня и от этой напасти.
Он сел за стол и написал ответ. Быстро, размашисто. Потом запечатал и отдал лакею, повелев отвезти.
Ещё через неделю пришло письмо от Шувалова. Аркадий Андреевич писал, что беседовал с Владимиром и князь признался ему во всём. И что он, Шувалов, не против его брака со своей внучкой, а посему разрывает помолвку Анны Гавриловны и графа Разумовского. Никита прочитал письмо, улыбнулся и написал ответ со всяческими пожеланиями Анне Гавриловне и Владимиру счастья и семейного благополучия.
А потом пошёл на берег к беседке, где его ждала Арина и, взяв её за руку, надел ей

ала свой дом себе.
Когда вечером Глеб вернулся с работы, он первым делом заглянул в комнату сына, но увидел там пустую кровать и чистоту.
— А где Юля? — спросил он, проходя на кухню. — Что-то долго её нет сегодня.
Я стояла у плиты, помешивая суп.
— Не знаю, Глеб. Собралась и ушла. Даже не попрощалась.
Я наблюдала, как он ходит из угла в угол по гостиной. Он то и дело доставал телефон, набирал номер, слушал гудки, а потом со вздохом откладывал аппарат. Юля упорно не брала трубку.
— Да не волнуйся ты так, — сказала я, когда он в очередной раз пришел в кухню. — Она же взрослая. Наверное, одумалась, помирилась с родителями. Дома всё-таки лучше, чем по чужим углам скитаться. Перебесилась и вернулась к матери.
Я видела, что он хочет мне верить. Ему было удобнее верить в эту версию, чем копаться в причинах её внезапного исчезновения.
Конечно, я могла бы сказать ему правду. Могла бы рассказать про свой спектакль с украшениями, про её парня-уголовника, про её «учёт». Но кому она нужна, эта правда? Глебу она принесла бы только новую боль и разочарование в дочери, которую он так идеализировал в своих мечтах. А мне... мне эта правда могла стоить отношений с мужем.
Для меня было главное — результат. Я отвоевала свою территорию. Не позволила присосаться к нашей семье человеку, которого я совершенно не знала и который не испытывал к нам ничего, кроме потребительского интереса.
Да, я понимала, что у девчонки трудный период. Но в чём проблема? Если тебе плохо — иди и разговаривай со своей матерью. С человеком, который тебя кормил, одевал, лечил, когда ты болела. Иди к той, которая запрещала тебе общаться с отцом, и выясняй отношения с ней. Я-то тут при чём?
Я не мать Тереза. Для меня главное — моя семья. И если ради её сохранения мне пришлось прикинуться стервой — что ж, я готова нести этот крест.

озрасте где-то учиться? Колледж там или институт.
После обеда я занималась домашними делами. Юля вернулась. Но не одна.
С ней был парень. Под стать ей: сутулый, в безразмерном худи с капюшоном, натянутым почти на глаза, и в кроссовках, которые давно не знали, что такое чистка.
— Это Ваня, мой парень, — кинула она мне на ходу, даже не останавливаясь.
Она протащила своего ухажёра мимо меня прямо в комнату Егора. Ни «здравствуйте», ни «можно мы пройдем?». Просто констатация факта. Зашли и закрыли дверь.
Я замерла с тряпкой в руках. Эта наглость уже откровенно переходила все границы. В моем доме, в комнате моего сына, какая-то девица устраивает свидания с непонятным типом! Я стояла под дверью и слышала их приглушенный смех и звуки какой-то дурацкой музыки из телефона.
Через час они так же внезапно ушли.
Вечером, когда Глеб вернулся с работы, я не дала ему даже разуться.
— Значит так, Глеб. Твоя дочь привела сегодня сюда какого-то парня. Они закрылись в комнате Егора и сидели там час. Ты считаешь это нормальным?
— Ну что ты в самом деле, Сонь? — ответил Глеб с дурацкой ухмылкой на лице. — Ну посидели, пообщались. Я понимаю твое возмущение, если бы у нас, скажем, что-нибудь пропало! А так... Ну парень и парень. Она взрослая девочка.
Он ушел в гостиную.
«Если бы что-нибудь пропало...»
Слова мужа эхом отозвались в моей голове. Он произнес это просто так, чтобы отмахнуться от меня, но для меня это стало озарением. Я посмотрела на закрытую дверь комнаты Егора. Глеб сам того не зная, подсказал мне идеальный сценарий.
Я медленно улыбнулась своему отражению в темном стекле кухонного шкафа. План созрел мгновенно. Если эта девица думает, что она здесь хозяйка, то она очень сильно ошибается.
***
На следующий день Глеб снова ушел на работу. Юля так же, как и вчера, ушла куда-то ближе к полудню. Около трёх часов дня она вернулась. Не одна. Опять этот Ваня в стоптанных кроссовках. Они, смеясь и толкаясь, попытались проскочить в комнату Егора.
— Стоять! — я перегородила им путь. Руки в боки, взгляд тяжелый. — А ну-ка, шпана малолетняя, признавайтесь, кто из вас двоих скоммуниздил у меня золотые украшения из спальни?
В прихожей повисла тишина. Ваня переступил с ноги на ногу, его глаза забегали. Юля же сначала покраснела, а потом буквально взорвалась.
— Ты что? Совсем кукухой поехала? Какие еще украшения? — заорала она так, что в ушах зазвенело. — Ничего мы не брали! Слышишь ты, мачеха недоделанная! Ты нас в воровстве обвиняешь?
— Обвиняю, — отрезала я, сокращая дистанцию. — Вчера были на тумбочке, сейчас — нет. В квартире, кроме вас, никого не было. Так что варианты небогатые.
— Да пошла ты! — Юля попыталась оттолкнуть меня плечом, но я стояла как скала.
— Да? Ну тогда давайте прямо сейчас вызовем полицию. Снимут пальчики с косяков, с ящиков. Пусть они проверяют, брали вы или не брали.
Я видела, как уверенность Юли начала стремительно осыпаться. Ваня, который до этого молчал, дернул её за рукав.
— Юлец, тормози... Ты же на учёте стоишь после того случая в ТЦ! Тебе нельзя в участок. Погнали отсюда, она реально ментов вызовет.
Юля пробормотала под нос длинную нецензурную тираду в мой адрес. Потом вихрем влетела в комнату Егора. Я слышала, как она швыряет вещи в сумку, как с треском застегивается молния. Через три минуты она выскочила обратно, сжимая в руке свою сумку. Схватила Ваню за руку, буквально волоча его к выходу.
— Бате привет передавай, — кинула она уже через плечо. — Скажи, что жена у него — конченая стерва.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серванте звякнул хрусталь. Я привалилась к косяку и закрыла глаза. Я понимала, что совершила не самый благородный поступок. Оговорить человека — это грех. Но, видя её реакцию и слыша слова про «учёт», я поняла одно: интуиция меня не подвела. Эта девочка была не просто «трудным подростком», она была настоящей угрозой для нашего спокойствия.
Весь вечер я драила комнату Егора. Перестирала всё постельное белье, проветрила так, чтобы не осталось и следа от запаха её сигарет и парфюма. Я возвращ

, вы меня извините, но комнату Егора я вам не отдам!
— Да мы на время! — Он уже подхватил грязную, набитую до отказа сумку Юли. — Заходи, Юля, располагайся. Чувствуй себя как дома.
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и наблюдала за этой картиной с открытым ртом. Глеб суетился вокруг этой девчонки, показывал ей, где ванная, где кухня, словно она была долгожданной гостьей, а не результатом его многолетнего обмана.
Юля прошла мимо меня, даже не посмотрев в мою сторону. Для неё я была невидимкой. Она зашла в комнату моего сына, бросила свою пыльную сумку прямо на покрывало, которое я только сегодня утром поменяла на свежее, и плюхнулась на кровать.
— О, а здесь прикольно, — донёсся её голос. — Только плакаты эти детские снять надо, а то как в детском саду.
Я стояла в коридоре, глядя на Глеба, который виновато косился на меня. В этот момент я почувствовала себя не хозяйкой дома, не любимой женой, а старой, ненужной мебелью. Которую просто отодвинули в сторону, чтобы освободить место для чего-то более важного.
Как только за дверью комнаты Егора щелкнул замок, я развернулась и пошла на кухню. Глеб поплелся за мной. Я плотно прикрыла дверь и уставилась на мужа.
— Ну? — коротко бросила я. — Я жду. Рассказывай, Глеб.
Глеб тяжело вздохнул и наконец поднял на меня глаза.
— Да, Сонь... у меня есть дочь. Юля. Я хотел тебе сказать, честное слово, сто раз собирался, но…
— Но что? Ждал, пока я состарюсь и умру? Или надеялся, что она сама рассосётся в пространстве? Глеб, восемнадцать лет! Как можно было скрывать человека восемнадцать лет?
— Я ждал подходящего момента. Но повода всё не было. А вот сейчас повод... сам пришел.
— Ты понимаешь, что ты всё это время врал мне в глаза? Мы тринадцать лет в браке! Мы сына растим! Ты же святой у нас был, Глеб! Образцовый отец и муж! А сам в это время… кстати, как часто вы виделись?
— Редко, Сонь. Очень редко. В основном переписывались. Я боялся, что ты узнаешь. Боялся, что её мать узнает... Она была категорически против, чтобы я вообще мелькал на горизонте.
— Подожди. Как ты вообще смог скрыть от меня, что был женат? У тебя же в паспорте чисто было!
— Да не были мы расписаны, Сонь. Просто жили вместе.
— Ого, «просто»! Это «просто» сейчас хозяйничает в комнате Егора и называет тебя «батей». Рассказывай дальше. Почему вы расстались?
— Мама Юли, Марина... она тогда ушла от меня к другому. Нашла парня побогаче, перспективнее. Ушла внезапно, забрав вещи. А через пару недель узнала, что беременна. От меня.
— Во как? Прямо классика жанра. А ты уверен, что от тебя?
— От меня. Точно. Ты посмотри на неё внимательно — моё лицо, один в один. Только ресницы длинные, как у матери. Там даже тест ДНК не нужен, Соня. Она — моя маленькая копия.
Я вспомнила наглое лицо девицы в прихожей. Да, если отбросить этот жуткий макияж и розовую паклю на голове, сходство было поразительным. Тот же упрямый подбородок, та же форма носа. Меня затошнило.
— И что потом? Она вышла за того, другого?
— Да. И тот мужик записал Юлю на себя. Думает, что она его дочь. Марина делала всё, чтобы я с дочерью не общался. Шантажировала меня, мол, если появлюсь — она всё мужу расскажет, и мне жизни не даст. Чтобы тайное не стало явным, понимаешь? Но пару лет назад я нашел ее в соцсетях, написал... и… как видишь, закрутилось.
— Дурак ты, Глеб! Проблему нашёл на свою голову! Столько лет спокойствия коту под хвост. А что отец Юли? Ну, тот, который официальный. Он что, до сих пор в неведении?
— Я думаю, нет. Юля теперь мать шантажирует, угрожает, что всё ему расскажет.
— Понятно. Вот вы и попали, голубки. Семейка Адамс в сборе, — я встала и подошла к плите. — Надеюсь, она у нас ненадолго?
Глеб пожал плечами.
***
Утром я встала с головной болью. Глеб уже убежал на работу. Наша новая «квартирантка» проснулась поздно. Я слышала, как она шлепала босыми ногами в ванную, как долго там шумела вода. Потом она быстро оделась и, не заходя на кухню, хлопнула входной дверью. Ушла. Я подумала, что, может, она на учёбу пошла. Должны же молодые люди в таком в

Из старенького: Резкий звонок в дверь разрезал тишину в нашей с Глебом квартире. Мы переглянулись.
— Ты кого-то ждёшь? — спросила я у Глеба, поправляя домашний халат.
— Нет, — буркнул он, неохотно поднимаясь с дивана.
Я пошла в прихожую следом за ним. Когда Глеб открыл дверь, я ожидала увидеть кого угодно: соседку снизу или курьера, ошибившегося адресом. Но на пороге стояла девица.
На вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать. Короткая кожаная куртка, джинсы с огромными дырами на коленях и тяжелые ботинки. Волосы перекрашены в какой-то неопределённый пепельно-розовый цвет, а на лице столько косметики, что хватило бы на небольшой драмкружок. Но больше всего меня удивила её манера держаться: она стояла, привалившись плечом к косяку, и методично жевала жвачку.
— Вы же не выгоните меня на улицу? — спросила она вместо приветствия. В её взгляде не было ни капли смущения. Наглая, уверенная в себе девчонка.
У меня внутри всё похолодело от нехорошего предчувствия. Я посмотрела на мужа. Глеб замер. Рука, державшая дверную ручку, заметно задрожала.
— Дорогой, а кто это? — я старалась говорить спокойно.
Девица закатила глаза так сильно, что, казалось, сейчас увидит собственный мозг. Она громко лопнула пузырь из жвачки.
— Бать, да скажи ты ей, наконец!
Слово «бать» ударило меня под дых. Глеб наконец обрёл дар речи.
— Дорогая... Сонь... я тебе сейчас всё объясню.
Он начал говорить, и с каждым его словом мой мир рушился, как карточный домик. Оказалось, что в дверях нашей квартиры стоит Юля. Дочь моего мужа от первого брака. От брака, о существовании которого я ничего не знала за все те годы, что мы провели вместе. Он рассказывал что-то про «ошибку молодости», про то, что «всё быстро закончилось», что он «не хотел меня расстраивать».
Я слушала и не верила своим ушам. Перед глазами пронеслись наши будни, рождение Егора, наши клятвы в загсе. Оказывается, всё это время за его спиной была большая и неприятная мне тайна.
— Почему я сейчас об этом узнаю? — я перебила его сбивчивые оправдания. Я смотрела на Юлю, которая уже успела достать телефон и что-то там быстро печатала, совершенно игнорируя наш разговор. — Ты понимаешь, что ты всё это время мне врал?
Глеб проигнорировал мой вопрос.
— Юль, в самом деле, зачем ты пришла? — спросил он у неё, и в его голосе я услышала странную смесь страха и... нежности?
— С мамкой поцапались, — недовольно бросила она, не отрываясь от телефона. — Слово за слово, я сказала, что к тебе пойду жить. Она орала, типа, только попробуй. А я сказала, что я уже совершеннолетняя, что хочу, то и делаю. Вот и ушла. Надоело мне там, понимаешь? Вечно она со своими нравоучениями...
— А мать в курсе, что ты у меня? — Глеб вытер пот со лба.
— Не-а! Она не знает, что мы общаемся. Думает, ты про меня и не вспоминаешь.
Я почувствовала, как по затылку пополз колючий холод.
— Так ты ещё и общался с ней втайне от меня?! — выкрикнула я. — Вы встречались?
— Сонь, прекрати! — Глеб внезапно сорвался на крик, и я отшатнулась. Это было так на него не похоже. Всегда спокойный, рассудительный Глеб сейчас смотрел на меня с яростью. — Давай потом... эти твои истерики... сейчас вообще не до них! Человеку идти некуда, ты понимаешь?
Мои истерики? В груди всё заклокотало от обиды. В этот момент мне хотелось схватить их обоих и вышвырнуть на лестничную клетку. Но я сдержалась. «Спокойно, Соня. Соберись. Сейчас не время для скандала. Вот подожди только! Уйдёт эта девка, и я тебе устрою!».
— Хорошо. Ладно, — Глеб глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — От меня-то что тебе нужно, Юль?
— Как что? — она наконец убрала телефон в карман и посмотрела на отца с вызовом. — Ты же всегда хотел со мной общаться? Последние два года только и писал: «Юлечка, как дела? Юлечка, давай увидимся». Вот тебе шанс! Я у вас поживу пока. Ты же не против?
Глеб робко посмотрел на меня. Я стояла с каменным лицом и медленно, очень отчетливо покачала головой. «Нет. Ни за что!».
— Сонь, ну у нас же комната сына свободна? — он, похоже, вообще не понимал намёков.
— Слушай

Она не сдержит слез от такого подарка...

Каждый мужчина должен подарить своей любимой этот трендовый подарок 2026 года! ⚡

Пришлите фото, создадим реалистичную статуэтку 1 в 1 по её фотографии.

- Собственное производство
- Сходство 1 в 1
- Более 5 000 довольных клиентов
- Доставка по всей России 1-3 дня

Скидка 30% на первый заказ до конца недели

Жми "Узнать цену", и узнай стоимость фигурки за 1 минуту 👌

Узнать цену

#реклама
crm.easy-mo.ru
О рекламодателе

Спустя сорок лет Тамара вернулась, но дом уже почти разрушился. Крыша рухнула, окна чернели пустотой, и в груди у неё всё сжалось от горькой мысли: не успела проститься с родителями.

Соседка увидела её и поманила за собой. В её доме было тепло и тихо, и эта обыденность - чайник, чашки, мягкий свет лампы - оказалась сильнее любых уговоров. Тамара наконец заговорила. Она рассказала, где пропадала все эти годы, как оставила сына и как её затянуло в жуткую историю в чужом краю - историю, которую она пыталась забыть... https://vk.cc/d30I5S