Записки Сельской Учительницы

На старой фотографии их было десять: шесть девочек и четыре мальчика. Белые рубашки, банты, за спиной — занавес деревенского клуба.

Самая маленькая стояла впереди.

— Это я, — говорила Татьяна Александровна. — Шесть с половиной лет. Остальным от семи до десяти. Меня брать не хотели, так я прямо у дверей запела. Пришлось взять.

Снимок она хранила почти семьдесят лет.

После школы жизнь разбросала ребят по городам. Сначала писали друг другу, потом адреса менялись, письма приходили всё реже.

Вернувшись на пенсии в деревню, Татьяна Александровна решила собрать всех. Выступить на новогоднем концерте. Пусть голоса уже не те. Зато снова вместе.

Директор Дома культуры Нина Сергеевна обрадовалась:

— Конечно! Целый год впереди. Найдём ваших певцов!

Татьяна Александровна завела тетрадь, записала девять имён. Отправляла письма, искала через родственников, просила знакомых помочь с интернетом.

Первой ответила Ленина дочь.

«Мама умерла три года назад. Спасибо, что помните. Пришлите, пожалуйста, фотографию вашего хора».

Татьяна Александровна отправила копию. Написала, как Лена испачкала рукав чернилами и весь концерт держала руку за спиной.

Потом ответила жена Николая. Следом нашлась внучка Зои.

За весной прошло лето. Татьяна Александровна продолжала искать, хотя теперь, открывая письмо, сначала садилась.

Последним нашёлся Сашкин сын. Позвонил в ноябре.

Под конец разговора она спросила:

— Он пел?

— Пел. Даже в больнице напевал.

Положив трубку, она раскрыла тетрадь. Против последнего имени больше не нужно было писать: «Ещё поискать».

Из десяти осталась она одна.


До концерта было две недели.

— Нина, хор не соберётся, — сказала Татьяна Александровна. — Никого нет. Я ведь самая маленькая была.

Директор придвинула ей стул.

— Номер уберём?

— Нет. Спою одна. Ты только стул за кулисами поставь. Вдруг ноги подведут.

После её ухода Нина позвала руководительницу детского хора. Решили тайком разучить с ребятами выбранные песни.

— Выйдете и поможете ей спеть. Только до концерта ни слова.


Татьяна Александровна пришла в синем платье, с брошкой у воротника. Фотографию положила в сумочку.

Вышла к микрофону, посмотрела по сторонам. Раньше справа стояла Лена, слева толкался локтем Сашка.

Теперь было пусто.

Заиграл баян.

Первую строчку она спела тихо, на второй голос окреп. А перед припевом за спиной послышались шаги.

Из-за кулис выходили дети. Девочка поправляла бант, мальчик осторожно переступал через провод. Они встали рядом и подхватили припев.

Татьяна Александровна замолчала.

Самая маленькая девочка взяла её за руку. Мальчишка слева, придвигаясь к микрофону, нечаянно задел локтем.

Совсем как Сашка.

Она растерянно улыбнулась. Вокруг звенели детские голоса, баян вёл знакомую мелодию. И вдруг стало так легко, словно она снова стояла здесь в белой блузке, с туго заплетёнными косичками. Ей шесть с половиной, она самая маленькая, и надо стараться петь наравне со старшими.

Тогда она тоже боялась забыть слова. Но рядом всегда кто-нибудь пел, и она подхватывала.

Вот и сейчас дети пели, давая ей время.

Она сжала маленькую ладонь, выпрямилась и вступила снова. На щеках блестели слёзы, а голос уже не дрожал.

Перед припевом девочка вопросительно взглянула на неё. Татьяна Александровна кивнула — и они запели вместе.


После концерта пили чай.

Дети заметили старую фотографию, придвинулись ближе. И Татьяна Александровна рассказала про Лену и чернила, про Сашкины проделки, про первую поездку в район.

— А вы ещё придёте? — спросил мальчик. — У нас по средам репетиции.

— Можно? — посмотрела она на Нину.

— Мы вас будем ждать.

Дома она раскрыла тетрадь с адресами. Перелистнула страницы с девятью именами и записала на чистой:

«Среда, три часа. Репетиция. Взять фотографии».

Потом достала из шкафа чистую блузку, проверила пуговицы.

До среды оставалось три дня. Нужно было ещё вспомнить ту смешную песню, которую так любил Сашка. Детям она наверняка понравится.

Как аппетитно хрумкает😋

В детстве мы ездили к бабушке устанавливать зимние окна. Сейчас рассказываю об этом своим ученикам, а они удивляются: как это — окна на зиму ставить? А летом что было? :)

И каждый раз понимаю: то, что для нас было обычным семейным делом, для них — почти урок истории.

Начиналось всё с того, что дед с моими братьями выносили из сарая «зимние» рамы. Мы с бабушкой тем временем мыли подоконники и основные окна. Работа шла по давно заведённому порядку: каждый знал, что делать, и без дела никто не оставался.

Потом бабушка отправлялась в чулан и приносила несколько мешков с посеревшей от времени ватой и полосками старого ватного одеяла. Всё это хранилось годами — не выбрасывать же, если ещё послужит!

Мама в это время разводила в тазике клейстер.

Когда мужчины устанавливали рамы, наступала наша очередь. Нужно было как следует затолкать вату в щели между рамой и оконным проёмом. Для этого у нас были специальные инструменты — серебристые ножи для стейков. Впрочем, подозреваю, что ни одного стейка за свою долгую жизнь они так и не увидели. Зато в утеплении окон были незаменимы.

Мы старательно заполняли каждую щёлочку, а бабушка проверяла, нигде ли не осталось места для сквозняка.

Затем появлялись рулоны чековой бумаги. Бабушка нарезала её на полоски, мама смазывала клейстером, и мы окончательно заклеивали все щели. Разглаживали бумагу, прижимали уголки. Пальцы липкие, на подоконнике клочки ваты, зато работа почти закончена.

Ну всё. Теперь зима могла приходить!

После нас ждал бабушкин обед. За столом рассказывали семейные истории, обсуждали новости и, конечно, немножко сплетничали. Мы ели и слушали взрослых, довольные тем, что тоже сделали важное дело.

А ещё у зимних окон была одна особенность: внизу к ним приделывали деревянный желобок. Когда стёкла отпотевали, в него стекала вода. На подоконнике для этого всегда стояла маленькая красная клизмочка.

Как же я любила собирать ею воду! Осторожно поднести носик, сжать, отпустить… И пройтись так по всем желобкам. У меня была своя ответственная работа, которую никому не хотелось уступать.

Теперь окна обычно готовят к зиме одним поворотом ручки. Удобно, конечно. Но иногда так хочется снова оказаться у бабушки: придерживать бумажную полоску, пока мама мажет её клейстером, слышать, как дед что-то объясняет братьям, и знать, что скоро нас всех позовут обедать.

А вы ставили зимние окна? Может быть, до сих пор ставите?

«Там хорошо, где нас нет». В прошлом нас уже нет — и оно кажется прекрасным.

Вспоминаешь деревню своего детства: бабушка зовёт завтракать, за окном трещат мопеды, впереди целый летний день. И кажется, что тогда всё было лучше, проще, добрее.

Наверное, память бережно оставляет нам хорошее. Тревоги стираются, обиды забываются, а запах блинов и голос родного человека остаются с нами на всю жизнь.

Но иногда думаю: может быть, и сегодняшний день когда-нибудь будет казаться таким же дорогим? Этот дом, вечерняя тишина, привычные хлопоты. Всё то, мимо чего сейчас проходишь, потому что дел много и некогда остановиться.

Хочется замечать хорошее сейчас. Пока мы ещё здесь, пока это не воспоминания, а наша жизнь.

Деревенские моменты😍

Первое, что мне бросилось в глаза после переезда в деревню, — какая тут тишина по вечерам. Вернее, не в глаза бросилось, а на слух… Сначала даже непривычно было.

Но это не тишина, в которой ничего не слышно. Это тишина природы.

За окном шелестят листья, поскрипывает калитка, в траве стрекочет кто-то невидимый. По потолку кто-то пробежал — ну здравствуйте, я тут, оказывается, не одна живу. 😊

В Москве всё это потерялось бы в непрерывном гуле города. А здесь слышишь каждый шорох и постепенно начинаешь различать, чем живёт дом, сад, весь этот маленький мир вокруг.

Теперь люблю вечером просто отложить дела и послушать. Ничего особенного вроде бы не происходит. А сколько жизни в этой тишине. 🌿

За Чёрным логом у нас берёза стоит. На ней, пониже развилки, вырезана буква «М». Теперь уж корой затянуло, но разглядеть можно.

Мы её Мишкиной зовём. И если кто дорогу спрашивает, так и объясняем: дойдёшь до Мишкиной берёзы, а там направо.

Это не просто название. Я вам расскажу.

Мишка к деду Егору на все каникулы приезжал. Родители в городе работали, а ему там летом и дня не сиделось.

Дед за неделю до его приезда начинал к калитке выходить. Мы подшучивали:

— Рано караулишь, Егор.
— Я погоду смотрю.

А сам всё на дорогу поглядывал.

Жил он один, суровый был, неразговорчивый. Но стоило Мишке приехать — из дома смех, на плите каша, во дворе велосипед вверх колёсами. Дед чинит, внук советует. Оба перемазаны.

С семи лет Егор брал его на каждую охоту. Ружьё нёс сам, Мишке отдавал сумку с едой. Однажды мальчишка всю колбасу на привале съел. Оставил деду хлеб и луковицу.

— Ты чего?
— Я думал, ты зайца добудешь.

Егор потом месяц эту историю рассказывал. Ругался для порядка, а сам сиял.

Букву на берёзе Мишка вырезал лет в десять. Они под ней обычно отдыхали.

— Это чтоб знали: я тут был.
— Берёза-то чем виновата? — поворчал дед.

Но нож забрал не сразу. Дал закончить.

А через два года, на осенних каникулах, у той берёзы с Егором беда случилась.

Мишка рассказывал: дед хотел кружку взять и вдруг мимо протянул руку. Потом сел боком, будто земля под ним наклонилась. Говорить пытается, а слов не разобрать.

Мальчишка укрыл его своей курткой, под голову сумку сунул.

— Я сейчас, дед. Только ты никуда не уходи.

До деревни километров пять. Прибежал в одном свитере. Влетел ко мне во двор и никак отдышаться не мог.

— Дед… там… у моей буквы…

Я место знал. Подняли мужиков, взяли одеяло, шесты. Мишку оставить хотели — куда там. Первым бежал. На мокром склоне упал, поднялся, даже коленку не посмотрел.

Егор был в сознании. Мишка перед ним на колени бухнулся:

— Я не бросил тебя. Я за ними.

Дед здоровой рукой вцепился ему в рукав. Стали перекладывать старика, а он всё не отпускал. Так и несли: четверо держат носилки, Мишка сбоку семенит, согнувшись.

С тех пор и повелось — Мишкина берёза. В тот вечер полдеревни у фельдшерского пункта стояло. Все знали, кто успел за помощью.

Дед выжил. Только правая сторона плохо слушалась. На охоту больше не ходил.

Родители Мишки по очереди приезжали, мы, соседи, помогали. А внук теперь не только каникул — каждой субботы ждал. Дрова носил, готовил, со временем и брить деда научился. Егор этого стеснялся больше всего.

— Сам бы я…
— Знаю. Голову подними.

Ещё семь лет им было отпущено.

Когда Егора хоронили, Мишка почти не плакал. Всё поправлял что-то: ворот рубашки, цветы, полотенце. Словно деду ещё могло быть неудобно.

А вечером я нашёл его у той берёзы. Сидит, держит дедову сумку. В ней термос, хлеб, варёные яйца. Собрался, как они всегда собирались.

Я рядом присел.

— Поешь, Миш.

Он достал яйцо, постучал о крышку термоса.

— Дед мне всегда чистил. Я уже из армии вернулся, а он всё одной рукой возился. Не отдавал. Говорил: «Ты опять со скорлупой съешь».

Попробовал улыбнуться — и не смог.

Я взял у него яйцо, очистил. Положил на кусок хлеба. Посидели до темноты. Потом вместе пошли домой.

Теперь Миша в городе живёт. Но дом дедов не продал. Приезжает, чинит понемногу, траву косит.

А у берёзы нашей все местные на привал останавливаются: охотники, грибники, ягодники. Мужики скамейку поставили, чтобы пожилым не на земле сидеть.

Так и говорят:

— У Мишкиной берёзы передохнём.

Новенькие спрашивают: почему Мишкина? Тут им и рассказывают про Егора и мальчишку, который успел за помощью.