Захотелось олитературить мысли.

Почти #терапевтическая_сказка

На столе лежали два распечатанных экземпляра заявления. Одинаковые, ровные, с моей подписью внизу. Их надо было просто отнести — зайти, отдать, поставить отметку. Десять минут дела. Ну, может, пятнадцать, если очередь. Но я сидела и смотрела на них, как баран на новые ворота,какого то хера уже второй день к ряду.

И я поймала себя на этом ощущении: как будто кто-то тихо придержал . Не резко, не грубо — мягко, почти заботливо.

Вот тут я заподозрила неладное. Потому что это была уже вторая провалившаяся попытка. Это саботаж. Тихий, вежливый, почти незаметный. Два экземпляра лежат — и я полежу, как-то мне хреново.

Я начала прислушиваться. И чем внимательнее слушала, тем яснее становилось, что внутри меня — целый хор голосов, и каждый тянет в свою сторону. Как в дерьмовом ток-шоу, только без перерыва на рекламу.

Первый голос — самый мягкий. Он говорит: «Не надо. Не трогай. Оставь. Пусть будет как есть». Он не злой. Он правда хочет, чтобы мне было спокойно. Просто он не догоняет, что покой ценой себя — это не покой, а затишье перед тем, как всё внутри начнёт гнить. И самое смешное: чем ближе вечер, тем громче этот голос. Днём я занята, днём я нужна, днём я держу всё. А вечером — тишина. И в этой тишине он поднимается, как туман. И бумаги на столе становятся не бумагами, а напоминанием: «Ты так и не пошла». Отличная блядь мотивация.

Второй голос — тяжелее. Он говорит: «Ты не выдержишь. Это будет долго. Это будет тяжело. Ты не вывезешь, не в этот раз». И я замечаю, что верю ему почти сразу. Без торга. Потому что тело помнит. Оно помнит угрозы, оно помнит страх, оно помнит, как я не защитилась. И вечером, когда я остаюсь наедине с собой, тело напоминает: «Ты так и не смогла тогда, и не сможешь сейчас». Этот голос не лжёт про усталость — он лжёт про её значение. Усталость — это не приговор. Это просто усталость. Ну да, я устала. Я вообще последние годы как-то подустала. И что теперь, завернуться в саван и лежать в сторону кладбища?

Третий голос — та падла, что отвечает за мою «хорошесть». «Не надо ссориться. Не надо подавать. Не надо мстить». Он хочет, чтобы я была удобной. Даже если это оставляет меня без защиты. Я долго думала, что это совесть. Но совесть не требует от меня молчать, когда мне угрожают. Это не совесть. Это привычка быть хорошей любой ценой. И два экземпляра на столе — это же «ссора». Это же «подать». Это же «не быть хорошей». Кошмар какой. Взрослая женщина собирается отстоять свои границы — как неудобно, а что подумают люди .

Четвёртый голос — самый коварный, потому что звучит как добродетель. «А может, ей плохо? А может, она не хотела? А может, ей нужна помощь?» И я начинаю жалеть её. Даже после всего. Потому что я привыкла заботиться. Моя забота — это моя сила, но она направлена не туда. Она течёт к той, кто меня ранит, вместо того чтобы течь ко мне. Прямо как водопровод, который прорвало в чужой квартире, а плачу я. И пока она течёт туда, я вообще никуда не теку.

И пятый голос — самый тихий и самый честный. Он видит правду. Он знает: это серьёзно. Это нужно остановить. Но он боится говорить это вслух. Боится последствий. Боится «войны». И я понимаю: я позволяю себе видеть — но не позволяю себе решать. Я уже всё вижу. Я уже всё напечатала. Осталось только встать и выйти. Но нет, мы ещё подумаем. Мы же так любим думать, особенно когда нет физического ресурса.

Вот в чём оказался мой настоящий баг. Я не «передумала». Я испугалась.

Я испугалась себя. Своей силы. Своего гнева. Своего решения. Того, что я начну бороться. Того, что я перестану быть «хорошей». Страшно, да? Страшнее многого, если честно, как и все непривычное.

И ещё я заметила одну странную вещь. Моя травма живёт не в событии — она живёт в ожидании события. Днём меня спасает движение: дела, работа, чужие голоса. А вот вечером приходят они. И это единственное время, когда у меня хватает тишины, чтобы услышать себя — и единственное время, когда мне нечем заглушить услышанное. Днём