Психоанализ_внутри

Что таится в сложном кино?

Захотелось продолжить тему сложного кино.

Такие фильмы нередко вызывают растерянность, скуку, раздражение или желание выключить. Кажется, что мы чего-то не поняли, не разгадали замысел автора и поэтому смотрим фильм неправильно. Или сам фильм кажется неправильным.

Но фильм — не задача, у которой существует единственный верный ответ.

Конечно, замысел автора важен. Но иногда и сам автор может не до конца осознавать, что именно вкладывает в свой фильм. На сознательном уровне он работает с определенным сценарием, а на бессознательном выражает что-то более глубокое — свой опыт, внутренние конфликты, переживания и восприятие мира. И сам того не ведая может рассказать о себе гораздо больше, чем намеревался.

Наше восприятие картины рождается в точке встречи творчества автора с нашим собственным опытом. Один человек заметит отношения отца и сына, другой — отношения внутри семьи, третий — страх смерти, вину или невозможность что-либо изменить.

С психоаналитической точки зрения особенно интересно не только то, что мы поняли, но и то, где наше понимание останавливается.

Нелогичный поступок героя, отталкивающий персонаж, слишком затянутая сцена, неприятное чувство или вопрос, который никак не удается отпустить, могут стать точкой входа в исследование себя.

Это не готовая разгадка и не скрытый секрет. Но именно там, где фильм становится непонятным или неприятным, он иногда соприкасается с чем-то нашим.

Это не означает, что любое сложное кино нужно обязательно досматривать через силу. Иногда фильм просто не подходит. Но если какая-то сцена не отпускает — продолжает тревожить, раздражать, вызывает желание критиковать героя или недоумение по поводу его поступка, — возможно, стоит ненадолго сменить вопрос.

Не только: «Что хотел сказать автор?»

Но и: «Почему именно это так действует на меня?»

Сложное кино смотрят, возможно, не только для того, чтобы понять автора, а скорее наоборот — через его творчество немного больше узнать о себе.

«Жертвоприношение» Тарковского

Вчера была на специальном показе последнего фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение» в кинотеатре «Пионер». После сеанса фильм обсуждали с кинокритиком Дмитрием Салынским.

Отдельным впечатлением стал сам «Пионер». После реставрации кинотеатр выглядит очень красиво: исторический интерьер, дух прошлого и при этом ощущение живого пространства. Для просмотра Тарковского такая атмосфера оказалась особенно точной.
В обсуждении говорили о режиссуре, построении кадра, сценарии, влиянии Бергмана, чеховских мотивах и истории замысла, связанного в том числе с работой Тарковского и Аркадия Стругацкого.

А мне как психоаналитически ориентированному психологу было интересно посмотреть на другие слои картины.
Во время монтажа фильма Тарковский узнал, что болен раком. Окончательную версию картины он смотрел уже с больничной постели. После выхода фильма режиссер прожил всего несколько месяцев.
Конечно, это не означает, что болезнь породила образы «Жертвоприношения»: картина была задумана и снята раньше. Но знание об этом невольно меняет ее восприятие.
В фильме словно слишком много земли и слишком мало неба. Серое пространство, тяжелая тишина, сухое дерево. Мир как будто уже переживает собственный конец — еще до того, как катастрофа становится явной.

В фильме постоянно перекликаются внешний и внутренний апокалипсис, угроза гибели мира и семейный кризис, отношения отца и сына, воспоминания сына о матери. Отношения мужа и жены пересекаются с одиночеством людей, живущих в одном доме, а положение главы семьи — с его беспомощностью и желанием принять решение за всех. И тут же несоответствие ожиданиям, своим и чужим, сомнения в том как прожита жизнь.
Пересекаются любовь и власть, спасение и разрушение, жертва ради близких и насилие над их жизнью. Дом одновременно становится местом защиты и тем, что должно быть уничтожено.
Рядом существуют речь и молчание, засохшее дерево и живой мир вокруг него, надежда на чудо и задача, возможно бессмысленная, передаваемая ребенку от старшего поколения.
Смотреть фильм было тяжело: он долго удерживает в переживаниях беспомощности, утраты и конечности жизни.

А вы смотрите сейчас такое сложное, медленное кино, которое не столько развлекает, сколько требует внутренней работы? Как вы относитесь к фильмам Тарковского и другим картинам, после которых непросто сразу вернуться к обычной жизни?

Умеем ли мы принимать похвалу?

Спасибо всем, кто принял участие в опросе. Ответы заставили меня задуматься не столько о том, какой вариант выбрало большинство, сколько о другом: всегда ли мы замечаем, как на самом деле реагируем на похвалу?

Можно улыбнуться, сказать «спасибо» и считать, что похвала принята. Но одновременно подумать: «Просто мне повезло», «Человек меня плохо знает», «Другие сделали бы лучше» или «Теперь нужно доказать, что я действительно этого достоин».

Иногда обесценивание происходит настолько привычно, что мы его даже не замечаем. Мы объясняем свой результат удачным стечением обстоятельств, переводим разговор на чужие достижения, начинаем шутить или сразу вспоминаем, что можно было сделать лучше.

Это не обязательно сознательный самообман. Скорее, способ сохранить привычное представление о себе. Если человек давно привык считать себя недостаточно способным, ценным или достойным внимания, похвала вступает с этим представлением в противоречие.

Чтобы принять ее, приходится допустить: «Возможно, я действительно сделал что-то хорошо». А иногда это оказывается тревожнее, чем привычное «ничего особенного».

Похвала также делает нас заметными. Вместе с признанием могут возникнуть страх чужих ожиданий, зависти или собственной ошибки: если сегодня меня высоко оценили, имею ли я право завтра не справиться?

Поэтому, возможно, стоит обратить внимание не только на то, что мы отвечаем вслух, но и на то, что происходит внутри после похвалы.

Остается ли приятное чувство? Или почти сразу появляется желание объяснить, почему результат на самом деле не так уж хорош?

А действительно ли мы умеем просить?

Иногда человек действительно умеет попросить прямо и спокойно — если ситуация просьбы уже возникла. Однако сама такая ситуация может возникать у него крайне редко.

Можно заранее устроить жизнь так, чтобы ни от кого не зависеть: все делать самостоятельно, не распределять домашние обязанности, брать на себя лишние рабочие задачи, не напоминать о договоренностях. Тогда человек искренне считает, что просить ему нетрудно. Просто он почти никогда не оказывается в положении, где необходимо признать: мне что-то нужно от другого.

Например, кто-то делает все домашние дела сам, а когда усталость накапливается, начинает упрекать близких в том, что они не помогают. Но просьба о помощи так и не прозвучала.

Другому человеку неловко напомнить о долге, попросить оплатить выполненную работу или сказать коллеге, что тот еще не сдал деньги. Формально это даже не просьба о помощи, а напоминание о договоренности. Но внутри оно может переживаться так, будто приходится навязываться или доказывать свое право получить принадлежащее.

Ответ «Зависит от человека и ситуации» сам по себе вполне правдив. Конечно, с разными людьми мы ведем себя по-разному. Но иногда эта формулировка становится безопасным укрытием: позволяет не замечать устойчивый способ поведения и не задаваться вопросом, от какого именно человека зависит возможность попросить и почему.

В психоаналитической оптике важно не только то, что человек о себе думает, но и то, как он организует повторяющиеся ситуации своей жизни.

Поэтому, возможно, стоит спросить себя: «Умею ли я просить?»

Как часто моя потребность вообще превращается в произнесенную просьбу?

Не создаю ли я условия, в которых проще все сделать самостоятельно?

Что для меня означает возможный отказ?

И не превращается ли непрозвучавшая просьба со временем в обиду или упрек?

Психопросвещение или спасательство?
Недавно мне сказали, что мое желание создать проект о психическом здоровье — это не столько просвещение, сколько стремление спасать людей. Что психолог работает только по запросу, а тот, кому действительно нужна терапия, сам найдет к ней дорогу.
И я задумалась: а как человек найдет дорогу к тому, о существовании чего он почти ничего не знает?
Запрос ведь не всегда живет внутри нас в готовом виде. Иногда сначала нужно встретить чужую мысль, узнать себя в чьем-то тексте, найти слова для того, что прежде ощущалось лишь смутной тревогой, усталостью или недовольством собой.
Где же проходит граница между желанием поделиться знанием и попыткой прожить чужую жизнь? И становится ли полезная идея подозрительной только потому, что у нее есть личные корни?
Написала об этом новую заметку- размышление на сайте б17 👇.
Психопросвещение или спасательство: где проходит граница

А вы знали, что разница есть?

Неудачный опыт — тоже опыт. Но какой именно?
После неудачи важно не только то, что произошло, но и то, что человек почувствовал, подумал и какой смысл придал случившемуся.
Один вывод может звучать так: «Я ни на что не способен». Другой: «Здесь что-то не сработало, нужно понять что именно, доработать и попробовать еще раз».
Часто бывает различить эти выводы не так просто.
Человек может решить, что получил опыт, принял неудачу и готов двигаться дальше. Он оставляет проект и с воодушевлением берется за новый. Внешне это похоже на способность не останавливаться.
Но действительно ли прежний проект нужно было оставить? Или смена идеи стала способом не встречаться с переживанием собственной несостоятельности?
Возможно, проекту требовалась не замена, а следующая версия: проверка спроса, изменение способа продвижения, исправление недоработок. Но после первой неудачи он уже оказался внутренне помечен как бесперспективный и был выброшен вместе со всем, что в него вложено.
Конечно, иногда от проекта действительно разумно отказаться. Он может не соответствовать времени, рынку или возможностям человека. Но бывает и иначе: ощущение «это никому не нужно» возникает не из реальности, а из переживания неудачи.
Тогда хочется найти успешный пример и повторить то, что уже получилось у кого-то другого. Как будто чужой успех способен заранее защитить от собственного поражения.

И тогда новый опыт может заключаться в том, чтобы вернуться к неудавшемуся, понять, что именно не сработало, и позволить ему стать следующей версией.

Почему неудачная попытка так быстро становится большим позором

После фильма «Битва моторов» меня не отпускает один эпизод.

Небольшая команда за короткий срок создает гоночный «Руссо-Балт». Машина почти побеждает, но загорается и не доезжает до финиша. На следующий день газеты пишут о позорном позоре.

Несколько человек смогли спроектировать автомобиль, способный конкурировать с лучшими машинами своего времени. Он почти пришел первым, а значит, следующую версию уже можно было доработать. Но общественное внимание сосредоточилось на пожаре.

Мне вспомнилась презентация российского антропоморфного робота AIDOL. Он вышел на сцену, сделал несколько шагов и упал. Интернет быстро наполнился шутками о национальном позоре.

За падением почти никто не заметил саму разработку. Робот мог работать без интернета, двигаться, взаимодействовать с предметами и выражать эмоции. По словам создателей, 77% его компонентов были произведены в России.

Кажется, у нас сложные отношения с первой попыткой. Результат признается только тогда, когда сразу выглядит безупречно. Ошибка быстро превращается в приговор проекту и его создателям.

Возможно, чужая неудача так раздражает еще и потому, что напоминает о собственном страхе проявиться несовершенным. Проще присоединиться к тем, кто смеется, чем признать: другие хотя бы решились выйти на старт.

Инженерная работа состоит в том числе из машин, которые загораются, роботов, которые падают, и решений, которые приходится пересобирать.

В терапии можно встретиться с чем-то похожим. Человек рассказывает о неудачной попытке, но очень быстро переходит от «у меня не получилось» к «я ни на что не способен». Отдельный результат становится доказательством несостоятельности всей личности.

Тогда важно исследовать не только саму неудачу, но и тот внутренний взгляд, при котором право пробовать есть лишь у того, кто заранее способен сделать все безупречно. Чей это взгляд? Почему ошибка в нем означает не опыт, а разоблачение?

Чтобы вернуться к работе после публичной неудачи, нужны силы и поддержка. Важно, чтобы рядом оказался кто-то, способный отделить неудачный результат от несостоятельности самого человека и напомнить, сколько уже было сделано.

Иногда разработки не доходят до второй версии именно потому, что первое падение окружающие — и сами создатели — воспринимают как окончательный диагноз.

Как думаете, почему неудачная попытка так быстро становится большим позором, а иногда даже внутренним запретом продолжать?

М. рассказывала, как тяжело ее дочери дается учеба: переполненный класс, постоянное напряжение, дети бывают жестоки друг к другу.

У семьи есть возможность оплачивать частную школу, но М. не видит в этом смысла:

— Ей все равно придется жить в этой реальности. Она должна быть к ней готова.

И я задумалась: а к какой именно реальности мы готовим детей?

К той, в которой нужно привыкать к жестокости и выдерживать неподходящие условия? Или к той, в которой можно замечать, что тебе плохо, искать другую среду и выбирать, среди каких людей жить?

И всегда ли необходимость терпеть действительно готовит ребенка к жизни?

Как вам кажется?

В. познакомилась с мужчиной в байкерской тусовке. Они ездили по ночной Москве на спортбайках: скорость, огни, страсть, сильные чувства. Казалось, это любовь.
Но стоило мужчине сказать, что сегодня он не сможет встретиться, как внутри В. отношения будто заканчивались.
Еще вчера он был близким и любящим. Сегодня не приехал - значит, она ему больше не интересна. Отдалился. Разлюбил. Возможно, уже никогда не вернется.
Его работу В. еще могла выдержать. Работа была необходимостью.
Но дни, которые мужчина проводил со своей маленькой дочерью, переживались почти невыносимо. Если он сам хочет быть там, значит, не хочет быть со мной. Если ему хорошо без меня, значит, я ему больше не нужна.
В такие минуты В. хотелось немедленно разрушить все: продать мотоцикл, уехать в другой город и больше никогда не появляться.
Угроза уйти - не всегда желание закончить отношения, это может быть попыткой заставить другого остановить, вернуть и доказать: «Нет, ты важна мне»!
Мужчина возвращался. Они снова виделись, разговаривали, катались по ночному городу. Только его возвращение не успокаивало В. Возможно, ей казалось, что он пришел лишь из-за ее скандала. Если бы она не пригрозила исчезнуть, он мог бы и не вернуться.
Получался парадокс: чтобы убедиться в существовании отношений, В. каждый раз создавала угрозу их разрыва. А потом не могла поверить, что ее выбрали добровольно.
В новой статье я размышляю о том, почему временное отсутствие близкого иногда ощущается как конец любви. Почему отдельная жизнь партнера может переживаться как выбор против нас. И что на самом деле означает сепарация — не отдаление от близких, а способность сохранять себя и отношения даже тогда, когда другой не находится рядом.
Постепенно В. предстояло обнаружить, что отсутствие другого не обязательно означает исчезновение отношений. Пока мужчина проводит время с дочерью, их связь продолжает существовать, а ее собственная жизнь не обязана останавливаться в ожидании его возвращения.
Возможно, именно так и формируется отдельность: не через отказ от близости, а через способность сохранять ее, когда каждый занят чем-то своим.
И если другой может уйти, а затем вернуться не из-за скандала, вины или ультиматума, его возвращение впервые становится настоящим выбором.
Подробнее - в новой статье.

А вам знакомо чувство, что несколько часов тишины означают не просто разлуку, а конец отношений?

Иногда чужая проблема становится для нас важнее собственной жизни.
Один человек говорит: «Я даже не знаю, что теперь делать». А другой уже не спит, ищет врачей, работу, деньги, нужные знакомства — и постепенно берет на себя чужую тревогу и ответственность.
Мы можем называть это эмпатией, заботой, неспособностью пройти мимо. Но где заканчивается сочувствие и начинается жизнь за другого?
Отношения — это не одна жизнь на двоих, а две отдельные жизни, в которых можно делиться своим, не отказываясь от себя и не проживая жизнь другого.
Почему одному необходимо вовлекать, а другому — вовлекаться? Что каждый получает в такой связи? И можно ли быть рядом с человеком, не превращаясь в его спасателя, психолога или вечные внимательные «уши»?
Об этом размышляю в новой статье.
А вам знакомо чувство, что чужая жизнь вдруг стала важнее собственной?