Катя Пишет

Всё началось до нового года. До нового 97-го. Народ протестовал из-за задержек зарплат, Ельцина увезли в больницу с воспалением лёгких, а по телевизору вовсю крутили "Секреты тропиканки".
Женьке в тот год только исполнилось восемь. Отец вернулся из командировки и привёз ей куклу по этому случаю.
Кукла была невероятная. Белые волнистые волосы, платье с пышной фатиновой юбкой, расшитое золотыми нитками и бусинами. Руки и ноги у неё гнулись. Можно было посадить куклу на полку или кокетливо приподнять одну ножку в золотой туфелке, так что казалось, она пыталась вспорхнуть в своём пышном одеянии. Всё это великолепие бережно уложили в фирменную пластиковую коробку с розовой картонной вставкой, на которой сияла надпись: «Синди». Женька была довольна. Правда, хотела Барби, но Синди — тоже вполне хороша.

Вечером приехали бабушка с тёткой (отцовской сестрой). Мама лепила пельмени, папа что-то бурно обсуждал с родней, на фоне громыхал японский «Голдстар» с цветным экраном. А Женька… Женька играла с новой куклой у себя в комнате. Все ждали нового года, перемен… Ведь считается, что в новом году обязательно будут большие перемены.
Так и случилось.

Прочитать полностью можно здесь https://proza.ru/2026/08/29/1719

сорвав первый жёлтый листок. Тот покружился в воздухе секунду-другую и опустился прямо на макушку Петра Ильича.

Он молча  стряхнул листок на землю на секунду замер и посмотрел вверх.

 Прямо над ним нависал старый панельный дом, и среди сотни окон два тёмных окна, как два чёрных глаза, пялились куда-то в пустоту. Он вдруг съёжился и спешно перевёл взгляд на свой балкон. Тонкая полоска света просачивалась сквозь стеклопакет.

— Зараза! Забыл свет выключить, — буркнул Пётр Ильич и подкурил ещё одну сигарету.

Дурные привычки

Алевтина Игоревна была женщиной здоровой. Никогда не болела. Занималась спортом: летом — на велосипеде, зимой — на лыжах. 

Каждое утро выходила она во двор с ведром ледяной воды, вставала под тополь, скидывала махровый халатик и щедро поливала себя этой самой водой от макушки до пяток.

Пётр Ильич, сосед снизу, в это время обычно выходил курить и утренние процедуры соседки наблюдал уже лет десять. Каждый раз он смачно затягивался и восклицал:

— Ишь ты!

Даже зимой этот утренний ритуал не прекращался. Только в холода Пётр Ильич временно менял место своего восхищения на форточку в окне.

Бывало, они встречались возле подъезда, бегло здоровались и расходились у лифта. Пётр Ильич нажимал лифтовую кнопку и глядел, как Алевтина мчится вверх по лестнице.

— Опять пешком? — спрашивал он.

— Не люблю ждать лифт, — отвечала она откуда-то сверху.

Пётр Ильич заходил в лифт, морщил нос от едкого запаха амиака и смиренно ехал на свой этаж.

Как-то в августе столкнулись они в поликлинике.

— Неужто простыли? — спросил Пётр Ильич.

— Нет, что вы! Забегала узнать результаты анализов. Каждый год сдаю на железо.

— И как?

— Каждый год в норме, — улыбнулась Алевтина Игоревна. — А вы что тут?

— Да вот, бронхит хронический обострился.

— Вам бы бросить курить, — сказала она и, не дожидаясь ответа, лёгкой походкой улетела вдаль больничного коридора.

Бронхит замучил Петра действительно сильно, так что в итоге он совсем расклеился. Лежал у себя в однушке на диване, кашлял, пил лекарства и даже начал подумывать бросить курить. На балкон не выходил где-то с неделю. Не тянуло.

Наконец ему полегчало. Кашель почти прекратился, и по обыкновению он вышел утром подымить. Алевтины под тополем не оказалось. Не было её и на следующий день.


На третий день Пётр Ильич увидел под окнами похоронный кортеж: две чёрные «Газели» с тонированными стёклами стояли у подъезда.

Возле машин столпились практически все соседи. Из подъезда выносили  гроб. На крышке его лежали россыпью красные гвоздики. Две из них упали на землю и тут же были впечатаны в асфальт . 
Гроб погрузили в Газель, толпа рассосалась, а похоронный кортеж медленно покатился со двора, оставив у крыльца только местных старушек и тётю Клаву — соседку с первого этажа. 

Пётр Ильич, недолго думая прямо в тапочках спустился на крыльцо.

Не успел он открыть рот, чтобы поздороваться со старушками и разузнать, в чём дело, как тётя Клава мгновенно нарушила тишину.

— Видали, что творится-то?  Такая молодая — и померла.

— Кто? — нахмурил брови Пётр Ильич.

— Так Алевтина наша.
— Как? 
— А так. Перебегала через дорогу и под автобус угодила.
— Под автобус? 
  — Ну, да. Ты ж знаешь, на углу в киоске работаю. Каждое утро её видала. Постоянно сигала на красный. Тьфу ты, лань нашлась. Ещё и наушники в уши воткнёт, ничего не слышит, бежит. 

Я говорила ей: «Добегаешься, Алевтина!» А она мне: «Я не люблю ждать. Зачем стоять? Машин нет». Тьфу!  Всё. Насмерть. — Выдохнула тетя Клава и многозначительно посмотрела на Петра.

— Как же насмерть то... Скорость же небольшая на повороте, наверное… .

— Дык, говорят, у неё сердце от испуга остановилось.

— Сердце остановилось... Ужас, конечно.

— Да, горе-то какое. Такая молодая! такая молодая! — Запричитали  старушки.
— А водителю каково?! С таким грузом теперь всю жизнь. - нахмурилась тётя Клава. 

Пётр Ильич сунул руку в карман. Пусто.
— Пойду до ларька дойду. Сигарет возьму, — сказал он и поспешно удалился. 

Вечерело. Старушки  разошлись по домам. На асфальте краснели впечатанные шинами гвоздики. Во дворе было тихо и спокойно, лишь изредка взвизгивали старые дворовые качели. 

Пётр Ильич стоял под тополем и курил.
Он глубоко затягивался и выдыхал клубы  пахучего дыма прямо под крону дерева. В какой-то момент  затянулся так, что сигарета почти сразу догорела до фильтра. Он затушил тлеющий бычок о ствол, огляделся по сторонам и, не найдя урны, сунул его в карман.

Ветер взъерошил тополиную шевелюру,

Про Сидни Суини Валентин бросил ключи на комод. Ноги гудели, в животе громко урчало. Он скинул кроссовки и прошел в комнату.

Стянув штаны до колен, он грузно опустился в кресло и достал телефон из кармана.

«По вашему кредитному договору образовалась просроченная...» — «В курсе», — усмехнулся Валентин и, смахнув уведомление, открыл новостную ленту.

Лазерная эпиляция любой зоны всего за 300...

Сцену с Сидни Суини вырезали из фильма...

А вот Устин Синидин, Валентинов одноклассник. Тьфу! Хмырь! Стоит под пальмой, улыбается всеми своими фаянсовыми зубами.

Снова Сидни, мать её, Суини...

Валентин тихо вздохнул.

«А это интересно!» — предлагают подвести итоги года. Валентин оживился и, не раздумывая, ткнул на виджет. Экран засветился синим, неоновые снежинки посыпались откуда-то сверху, и вслед за ними выползли цифры 5 7 2.

«Я смотрел истории 572 минуты», — гласила надпись.

«Хм, кажется, не так уж и много», — подумал Валентин и нажал «поделиться».

За окном тем временем зажглись фонари. Рыжая полоса света медленно таяла под свисающей сверху чернотой неба. Громыхал вдалеке трамвай.

Валентин провёл пальцем по экрану. Синяя стрелка прокрутилась три раза, и лента обновилась.

Сверху экрана падали всё те же снежинки. «Я смотрел истории 572 минуты» — просмотров 0.

Ноль... Ноль!

Валентин на секунду зажмурил глаза и запустил со всей дури телефон в стену.

Тот отскочил, как резиновый мячик, и глухо стукнулся об пол. Разбитый экран ярко светился в тёмной комнате.

Вот же ****ь! —

Валентин хотел было встать, но спущенные штаны, словно кандалы, сковали ноги, и он только глубже увяз в кресле.

Дзынь! Разбитый экран засветился ещё ярче.

Визажист Сидни Суини поделилась снимками…

Наверное, это ошибка. Но я всё равно зачем-то завела публичный канал в Max.

В прошлый раз я сделала это ещё в эпоху динозавров и зарождения телеграм-каналов — и благополучно забыла.

Помню, у того канала было пять подписчиков (считая меня, разумеется) и три поста. Целых три!

Но я не из тех, кто учится на чужих ошибках. Я учусь на своих. Смачно. Чтобы черенок грабель — прямо в лоб.

Так что встречайте: мой очень публичный личный дневник креативного многонога частично переехал из ВК в Max.

Подчеркиваю: частично. Здесь только короткие рассказы. А весь основной безумный поток сознания остался там, в ВК, где ему и самое место ))