Дурные привычки
Алевтина Игоревна была женщиной здоровой. Никогда не болела. Занималась спортом: летом — на велосипеде, зимой — на лыжах.
Каждое утро выходила она во двор с ведром ледяной воды, вставала под тополь, скидывала махровый халатик и щедро поливала себя этой самой водой от макушки до пяток.
Пётр Ильич, сосед снизу, в это время обычно выходил курить и утренние процедуры соседки наблюдал уже лет десять. Каждый раз он смачно затягивался и восклицал:
— Ишь ты!
Даже зимой этот утренний ритуал не прекращался. Только в холода Пётр Ильич временно менял место своего восхищения на форточку в окне.
Бывало, они встречались возле подъезда, бегло здоровались и расходились у лифта. Пётр Ильич нажимал лифтовую кнопку и глядел, как Алевтина мчится вверх по лестнице.
— Опять пешком? — спрашивал он.
— Не люблю ждать лифт, — отвечала она откуда-то сверху.
Пётр Ильич заходил в лифт, морщил нос от едкого запаха амиака и смиренно ехал на свой этаж.
Как-то в августе столкнулись они в поликлинике.
— Неужто простыли? — спросил Пётр Ильич.
— Нет, что вы! Забегала узнать результаты анализов. Каждый год сдаю на железо.
— И как?
— Каждый год в норме, — улыбнулась Алевтина Игоревна. — А вы что тут?
— Да вот, бронхит хронический обострился.
— Вам бы бросить курить, — сказала она и, не дожидаясь ответа, лёгкой походкой улетела вдаль больничного коридора.
Бронхит замучил Петра действительно сильно, так что в итоге он совсем расклеился. Лежал у себя в однушке на диване, кашлял, пил лекарства и даже начал подумывать бросить курить. На балкон не выходил где-то с неделю. Не тянуло.
Наконец ему полегчало. Кашель почти прекратился, и по обыкновению он вышел утром подымить. Алевтины под тополем не оказалось. Не было её и на следующий день.
На третий день Пётр Ильич увидел под окнами похоронный кортеж: две чёрные «Газели» с тонированными стёклами стояли у подъезда.
Возле машин столпились практически все соседи. Из подъезда выносили гроб. На крышке его лежали россыпью красные гвоздики. Две из них упали на землю и тут же были впечатаны в асфальт .
Гроб погрузили в Газель, толпа рассосалась, а похоронный кортеж медленно покатился со двора, оставив у крыльца только местных старушек и тётю Клаву — соседку с первого этажа.
Пётр Ильич, недолго думая прямо в тапочках спустился на крыльцо.
Не успел он открыть рот, чтобы поздороваться со старушками и разузнать, в чём дело, как тётя Клава мгновенно нарушила тишину.
— Видали, что творится-то? Такая молодая — и померла.
— Кто? — нахмурил брови Пётр Ильич.
— Так Алевтина наша.
— Как?
— А так. Перебегала через дорогу и под автобус угодила.
— Под автобус?
— Ну, да. Ты ж знаешь, на углу в киоске работаю. Каждое утро её видала. Постоянно сигала на красный. Тьфу ты, лань нашлась. Ещё и наушники в уши воткнёт, ничего не слышит, бежит.
Я говорила ей: «Добегаешься, Алевтина!» А она мне: «Я не люблю ждать. Зачем стоять? Машин нет». Тьфу! Всё. Насмерть. — Выдохнула тетя Клава и многозначительно посмотрела на Петра.
— Как же насмерть то... Скорость же небольшая на повороте, наверное… .
— Дык, говорят, у неё сердце от испуга остановилось.
— Сердце остановилось... Ужас, конечно.
— Да, горе-то какое. Такая молодая! такая молодая! — Запричитали старушки.
— А водителю каково?! С таким грузом теперь всю жизнь. - нахмурилась тётя Клава.
Пётр Ильич сунул руку в карман. Пусто.
— Пойду до ларька дойду. Сигарет возьму, — сказал он и поспешно удалился.
Вечерело. Старушки разошлись по домам. На асфальте краснели впечатанные шинами гвоздики. Во дворе было тихо и спокойно, лишь изредка взвизгивали старые дворовые качели.
Пётр Ильич стоял под тополем и курил.
Он глубоко затягивался и выдыхал клубы пахучего дыма прямо под крону дерева. В какой-то момент затянулся так, что сигарета почти сразу догорела до фильтра. Он затушил тлеющий бычок о ствол, огляделся по сторонам и, не найдя урны, сунул его в карман.
Ветер взъерошил тополиную шевелюру,