Annales di Del Gezu

Вчерашних багрянцев в анфиладу публикаций нашего канала.

Во второй половине 30-х уже по возрасту практически ушел на пенсию - 60 лет. Жил с семьёй в личном домике в Югославском королевстве. Но перед этим, на прощание с политической деятельностью, отметился последний раз. Внезапно для всех выпустил статью, в которой восхитился достижениями советской власти. Индустриализацией, успехами во внешней политике.

Он был, конечно, не одинок. Было, к примеру, вполне сложившееся эмигрантское течение сменовеховцев. Люди осознавшие, что их Родина - там. А они тут. Что не с тем и не с теми они боролись. Что принесли много вреда той уже недоступной Родине. Это относилось не ко всем эмигрантам. Но было заметным явлением.

Такая смена ориентиров затронула и нашего героя - Шульгина. Но что дальше? На Родину с таким багажом нельзя - террор никто ему не забыл. Вот и зажил спокойно в своём домике под Белградом.

1945 год. Советские войска вместе с партизанами Иосифа Броз Тито освобождают Югославию. И среди прочего берут под белые ручки и Василия Шульгина. Получил он увесисто. Наотмашь. За всё.

25 лет колонии общего режима.

Но пришла "оттепель" . И амнистия. Отсидев 12 лет (!) в возрасте 78 лет (!!!) вышел на свободу с чистой совестью. И у него начинается новая жизнь. Поселился за 101-м километром - в Суздале. Из Европы к нему перебралась семья.

А потом внезапно вспомнили и о его писательских талантах. Вы писали, что вам нравится происходящее в СССР? Да. Мнение после отсидки не поменялось? Нет. Готовы ещё писать?

Так он и стал советским литератором. Членом Союза писателей. А со своими импортными тиражами ещё и стал богатым. Квартира, машина, отдых на Чёрном море. Не всякий герой Гражданской мог этим похвастаться.

А под конец, в 1964 году ещё и фильм про него сняли. С его же участием. Всякий ли исторический персонаж может похвастаться таким?

Не всем так повезло в то жуткое время. Революция, пожравшая своих детей в промышленных масштабах дала шанс своему врагу. Вопреки. Шульгин пережил многих своих врагов по Гражданской - расстрелянных в 1937 - 1938 годах красных командиров.

Фильм оказался забавным. По смелой задумке авторов, советский историк (актёр Сергей Свистунов) должен был водить Василия Шульгина по местам событий февраля 1917 года. Благо он был очень заметным актёром политической сцены тех времён. Даже принимал отречение Николая II в том самом вагоне. А по дороге этот самый советский историк должен был журить и унижать престарелого оппонента за его прошлые ошибки. Тот должен был качать головой и говорить "был не прав".

Сняли. Посмотрели. Расстроились. Почему-то кричащий на дедушку советский историк-абьюзер был совсем неубедителен. Зрелище так себе. Мерзенько. Все симпатии зрителя оказались на стороне седого дедуши, напоминавшего рождественского Пера Ноэля. Василий Шульгин оказался слишком разумным, слишком убедительным, и... слишком интересным.

Фильм кинули на полку.

Но сейчас могу сказать. Здорово, что такое кино сняли. Мы можем посмотреть фактически интервью с одним из участников событий, которому посчастливилось выжить. И мы слышим его речь. Речь из той эпохи. Можем насладиться тем самым русским языком, на котором говорили наши уже далёкие предки. Тем более услышать эту речь из уст человека, который умел говорить. И которому было, что сказать.

Перед судом истории. 1964 год.
https://www.kinopoisk.ru/film/42920/?socialAlias=MzAwODI0Mzk%3D

https://vkvideo.ru/video-215604515_456239551

С этим фильмом столкнулся внезапно. Был март 2017 года. Вечером после работы включил телевизор. Показывают какой-то чёрно-белый фильм. Что-то типа документального. Про Февральскую революцию. Сопоставил. Осенило. Как раз столетие. По иным каналам шла дежурная ТВ-жвачка. Вот эти вот все гавкающие ток-шоу с политотой. Ну, и серийные сериалы. Как пели Пинк Флойд: "фифти ченелз оф щит он зе ТиВи ту чуз фром".

А тут: история. Ну, ок. Раз уж целый столетний юбилей - посмотрим.
Фильм несколько удивил. Два актёра (молодой и прямо дедушка) как бы в диалоге посещают места тех событий. Вот вам Таврический, а вот вагон, где отрекался Николай II. То ли кровавый, то ли святой.

А дедушка в кадре приговаривает: вот тут я то сказал, вот тут - это. Вот за этим стулом сидел, вот тут что-то увидел. И, главное, говорит это с определенным произношением. Тем самым. Дореволюционным. ХарошАй, радуюС, церькоФь. Вот думаю, где же они такого дивного актёра разыскали. Говорит чисто, без паразитных слов. Мыслит ясно. Излагает чётко. Выверенно. И главное, сам по себе чудесен и мил. Седовлас и лучезарен. Дедушка-божий одуванчик.

Любопытство превозмогло: полез читать про кино. И тут-то меня и прихватило. Читаю и не очень верю своим близоруким глазам. Перечитываю и опять не верю. Василий Шульгин. Нормальные люди, конечно, давно позабыли этого персонажа. Как историку он мне, конечно, попадался на страницах тех событий где-то до конца 1920-х. Уже в эмиграции. И по тому, что я о нём помнил... Ох, не в кино ему сниматься в СССР в 1960-е годы. В моём представлении в СССР его должна была ждать чуть ли не виселица - не очень хорошую память оставил он о себе в Гражданскую войну.

Уроженец Киева. Век назад в том городе говорили на вполне чистом русском языке - певец Москвы М.А.Булгаков не даст соврать. Получил хорошее образование. И то ли вначале участвовал в подавлении революции 1905 г., а потом был издателем-черносотенцем. То ли наоборот. Попал в Думу. И не от каких-то там кадетов. Здесь всё по-честному: Всероссийский национальный союз, в котором он и возглавлял Киевский клуб националистов. К моменту попадания в Думу за спиной уже были - "Союз русского народа" и союз имени "Михаила Архангела". Поясню: монархист и националист "клейма негде ставить". И не рядовой. А заводила.

Дорогой читатель, пока не кажется странным, что этот человек пережил Гражданскую и остался в СССР?

Как выяснилось, это были только цветочки. В Гражданскую прошел чуть не все фронты. Был одним из организаторов "белого" движения. Чуть не с последним пароходом покинул Крым. В эмиграции не успокоился: сотрудничал с террористом Борисом Савинковым. И его, извиняюсь, террористической организацией.

Из Польши организовывал для Савинкова подпольные ячейки. Даже умудрился по поддельным документам побывать в "Совдепии" - проверял деятельность своих агентов. О чём и поведал в своей брошюрке "Три столицы". Благодаря таким вот подпольным ячейкам савинковцам удалось убить не одну сотню советских граждан.

Чудом Шульгин выскочил из рук ОГПУ, провернувшего блестящую операцию "Трест". Фактически разгромившую организованное подполье. Настолько разгромившую, что такие организации остались только поводом для искрометного юмора Ильфа и Петрова в 12 стульях. Вы, так сказать, в каком полку служили?

Но Василий Шульгин выжил. И из Польши, с таким сомнительным бэкграундом, он перебрался в один из центров промонархической эмиграции - в Белград. Где вдруг начал писать панегирики Муссолини - настолько восхитился фашизмом. Тогда ещё не заляпанным грязью концлагерей.

И ещё раз останавливаюсь. Вам не кажется странным, что этот человек оказался жив и здоров, цел и невредим в 1960-е годы в СССР?

Далёкий отклик / Distance Response



Серия сложилась не из идеи, а из взгляда. Из материала, снятого в разные годы в разных уголках нашего мира — тут и море, и мегаполис, и глубинка. Внезапно увидел линию чёрно-белых фотографий, построенных вокруг маленькой фигурки одинокого человека. При этом неосознанно убирал из кадра других персонажей — лишний шум, отвлекающий от главного визуального диалога.

Конечно, прибегал к минималистичным средствам. И этот минимализм зазвучал в разных эмоциональных регистрах. А за ними — гуманистическая традиция в фотографии. Я не стремлюсь к той степени близости к человеку, что у Анри Картье-Брессона, и не подавляю фигуру средой, как это бывает у Фан Хо. Взаимодействие фигуры и среды каждый раз выстраивается по-своему — от растворения до соразмерности, от диалога до противостояния.

Эмоциональное состояние людей на этих кадрах читается достаточно ясно - не оно предмет изучения. Это точка входа. Герои живут в пространстве, по-своему ощущают его. А вот зритель видит всю картину со стороны — целиком. Сверху, снизу, сбоку. И предметом становится не сам этот герой, а рецепция сразу всего визуального комплекса: человека, среды и связи между ними.

Наш отклик возникает как бы на удалении от персонажа. Мы смотрим на фотографии, чтобы услышать самих себя: серия устроена как интерсубъективный диалог, где эмоция героя и эмоция зрителя могут совпадать, а могут расходиться.

Мы одновременно вовлечены в образ и отстранены от него. Читаем состояние героя и осознаём условность этого чтения. Серия фиксирует именно это колебание — между вовлечённостью и дистанцией, между чужим и своим, между фотодокументом и нашей личной реконструкцией.