Психоанализ глазами бывшего айтишника

Внезапное прерывание терапии

Резкий уход пациента — клиническое событие, в котором разыгрываются глубокие внутрипсихические конфликты. Как правило, к резким обрывам склонны тяжелые пациенты с пограничной организацией личности: у них сама способность удерживать отношения устроена иначе, и потому любые шероховатости в контакте ощущаются как угроза существованию связи.

Порой такие пациенты убеждены, что терапевт их не понимает или намеренно причиняет боль. Их внутренний мир окрашен ощущением враждебности: захлёстывают тяжёлые переживания — прежде всего гнев и глубокая обида на окружающих, которые, как им кажется, не способны прочувствовать их боль так, как это необходимо. Любая неточность в словах терапевта или неудачно подобранная интервенция рискует быть воспринятой как акт отвержения или прямое нападение. Часто появление гнева связано с перерывами в терапии или изменениями сеттинга — при этом неважно, кто стал инициатором перемен: сам пациент, взявший отпуск, или терапевт. Отсюда и внезапное прерывание терапии— это самый доступный способ защититься от невыносимого напряжения — выйти из контакта раньше, чем станет ещё больнее.

Чувствительность таких пациентов связана с тем, как устроено переживание себя и другого. У них часто нарушена способность выдерживать амбивалентность: человек либо «полностью хороший и спасает», либо «полностью плохой и разрушает». Эта поляризация делает альянс особенно уязвимым: малейшее разочарование раскачивает образ терапевта от идеализации к обесцениванию. Кроме того, собственная агрессия переживается как разрушительная, почти смертоносная сила — и тогда уход становится формой сдерживания: анализант как будто бережёт и себя, и терапевта от этого "взрыва". Нередко этот паттерн цикличен: человек уходит на пике аффекта и возвращается, когда напряжение спадает.

Ещё один важный механизм — проективная идентификация: анализант не проживает свою брошенность и ненужность, а «помещает» это чувство в терапевта, одновременно занимая позицию отвергающего. Действие несёт послание: «Это я тебя оставляю, а не ты меня». Сам пациент может этого не осознавать: для него это выглядит как справедливое решение, а для терапевта уход ощущается особенно болезненно, потому что в него как будто помещают всю эту тяжесть. Часто такие анализанты не просто прерывают терапию — они при этом обесценивают всю предыдущую совместную работу.

В практике такие сценарии могут проявляться по‑разному: кто‑то уходит молча, избегая контакта; кто‑то нарушает договорённости (например, предупреждает об отмене за несколько часов); кто-то отказывается оплачивать пропуски, тем самым отыгрывая напряжение через нарушение сеттинга. Но суть одна: это про попытку справиться с аффектом через действие, а не словами.

Терапевт переживает такой уход крайне остро и болезненно. И чтобы боль не превратилась в разрушительную силу, психоаналитик должен бережно перерабатывать свои чувства во внутреннем «контейнере». Что важно, чтобы не разрушаться:

1. Оговорить необходимость завершающей работы.
2. Механизм "2 стоп-сессий". Это две завершающие сессии, которые заранее оговариваются и оплачиваются как депозит. У такого депозита несколько функций: он даёт пространство, куда можно прийти, чтобы «отгоревать» и прожить злость; удерживает сеттинг в момент максимального аффекта; задаёт структурную опору — данность, с которой приходится считаться вне зависимости от настроения. Этот механизм сам по себе терапевтичен.
3. Не разбирать острые темы в переписке.
4. Выносить собственные переживания на личную терапию и супервизию.

Начать психоанализ и продолжить его— это кардинально разные вещи. Начать — значит прежде всего захотеть узнать себя. Продолжить — значит проявить настойчивость и смелость, чтобы честно смотреть в лицо своим "демонам" и оставаться в процессе, даже когда становится больно: именно это открывает путь к ослаблению симптомов и глубинным изменениям.

Что значит «быть психологически взрослым»?

Фрейд видел зрелость в умении трудиться и любить — в этом он видел основу взрослой жизни. На словах звучит несложно, но на деле непросто: любить так, чтобы не терять себя, не поглощать другого и заниматься делом, которое приносит внутреннее удовлетворение.

Мелани Кляйн подходила к вопросу иначе: с её точки зрения это способность видеть в другом человеке не идеальный образ и не воплощение зла, а реального, живого человека, в котором уживаются и хорошее, и плохое. Это про умение быть с противоречивыми чувствами и не разрушаться от них. Ребёнок хочет, чтобы мама была только хорошей. Взрослый может принять, что она бывает разной.

Важная часть взросления — отказаться от иллюзии всемогущества. Часто зрелость путают с полной независимостью: «я ни от кого не завишу, я всё сам». Но по-настоящему взрослый человек как раз умеет признавать пределы своих сил: он понимает, что не всё подвластно контролю, и в жизни будут потери, с которыми придётся столкнуться и прожить их.

С этим связано и умение просить о помощи. Фраза «мне тяжело, помоги» — про способность выдерживать собственную уязвимость и принимать, что справляться в одиночку не обязательно. Сюда примыкает и способность признавать свою неправоту, не превращая вину в саморазрушение: взрослый различает «я сделал плохо» и «я плохой», и умеет извиняться ради восстановления контакта, а не ради спасения от стыда.

Винникотт добавлял к этому ещё один важный слой: зрелость включает способность находиться в пространстве неопределённости, где нет гарантий и окончательных ответов. Это умение быть в «переходном пространстве» — выдерживать незавершённость, не скатываясь в поспешные решения или иллюзию тотального контроля. Взрослый не ищет магических гарантий, что беды не случится, и может жить с вопросом, который пока не решается.

При этом настоящая проверка на зрелость случается не в спокойные моменты, а когда всё идёт не по плану: когда тебя не принимают, когда ты ошибаешься. Человек, который остаётся в «детской» позиции, в такие моменты может реагировать разрушительно — разрушать, уходить в болезнь или направлять агрессию на себя.

Взрослый же сохраняет связь с собой: он признаёт, что ему больно и страшно, но эта боль не разбивает его на части. Он выдерживает, оставаясь целостным. При этом зрелость предполагает и умение проделывать «работу горя»: не обесценивать утраченное, не замораживать боль, а постепенно отпускать, сохраняя память о важном.

Взросление — это не финишная черта, к которой однажды приходишь. Это процесс, который длится всю жизнь, если человек готов встречаться с собой настоящим. Сюда же относится и способность опираться на свои ценности даже в моменты страха: не потому что страха нет, а потому что ценность важнее.

Если вы чувствуете, что хотите двигаться в этом взрослении не в одиночку — приходите в психоаналитическую онлайн‑группу: туда, где можно бережно исследовать себя, переносить неоднозначность и учиться оставаться в контакте даже когда больно. Набор в группу открыт до конца октября.

У меня для вас важная новость 📢

В психоаналитической онлайн‑группе, которую я веду, сейчас есть пара мест.
Группа условно закрытая— новые участники присоединяются нечасто — когда вижу, что это пойдёт на пользу динамике. Сейчас как раз такой момент, и я приглашаю тех, кто готов к бережной, но глубокой работе.

Встречи проходят стабильно:
✔️ раз в неделю,
✔️по субботам
✔️ в 10:15.
Предсказуемость времени помогает снизить тревогу и сосредоточиться на содержании.

Здесь мы не стремимся быть «удобными». Группа даёт шанс встретиться с собой настоящим: неидеальным, уязвимым, «нефункциональным» — и увидеть, как это отражается в других людях.

Если «перенос» и «бессознательное» для вас не повод для скепсиса, скорее всего, формат вам подойдёт.
Длительность встречи — 2 часа, стоимость — 3000 ₽.

Напишите в личные сообщения, если откликнулось или поделитесь с тем, кто хотел, но не решался. Расскажу про правила группы и помогу понять, насколько это совпадает с вашими ожиданиями.

"То, что было эго-синтонно становится эго-дистонно"

На первый взгляд фраза звучит парадоксально: вроде бы то, что человеку близко и естественно, вдруг начинает его тревожить. Я поясню, в чём тут суть, — это очень важный момент в психоаналитической работе.

Для начала коротко определим термины. Эго-синтонное — то, что человек воспринимает как часть себя, как естественное и правильное, чем иногда даже гордится. Эго-дистонное — наоборот: чужеродное, причиняющее дискомфорт, вину или страдание, противоречащее внутреннему «Я», от чего хочется избавиться.

Фраза «то, что было эгосинтонно, становится эгодистонно» описывает ключевой момент терапии. Пока человек воспринимает проблемное поведение как «это я, и это нормально», у него нет мотивации что-то менять. Он страдает не от своего поведения, а от его последствий — увольнений, разводов, конфликтов. При эгодистонности всё иначе: «Мне плохо, мои навязчивые мысли меня мучают, помогите избавиться». При эгосинтонности: «Со мной всё в порядке, это начальник — идиот, а жена меня не ценит. Сделайте так, чтобы они изменились».

Эгосинтонность — один из главных барьеров в психотерапии. Чем сильнее симптом или черта характера слиты с личностью пациента, тем сложнее, дольше и болезненнее проходит лечение. Это проявляется в нескольких аспектах.

Терапевтический альянс строится тяжело. Чтобы терапия работала, терапевт и пациент должны объединиться против общей проблемы. Но при эгосинтонности проблемы для пациента не существует. Любые попытки терапевта указать на деструктивное поведение воспринимаются как нападение или предательство. Пациент начинает защищаться, и альянс часто рушится.

Включаются мощные защиты. Эгосинтонные черты защищены бронёй из бессознательных механизмов. Чаще всего — проекция («Это они меня спровоцировали»), рационализация («Я бью ребёнка, потому что по-другому из него человека не вырастишь») и отрицание («У меня нет проблем с алкоголем, я просто расслабляюсь»).

Нужен долгий этап «дистонизации». Терапевт не может начать лечить эгосинтонный симптом сразу. Сначала нужно проделать огромную предварительную работу — перевести симптом из эгосинтонного в эгодистонный. В психоанализе это называют расщеплением Эго на наблюдающее и переживающее. Человека аккуратно подводят к мысли: «Похоже, то, что я считал своей фишкой, нормой, характером, на самом деле портит мне жизнь».

Вот как это выглядит в жизни. Человек привык всегда соглашаться: «Да,помогу,конечно», «Да, всё нормально». Ему кажется, что он просто хороший, отзывчивый. Это эгосинтонно — он не видит в этом ничего лишнего, это часть его образа себя. А потом он ловит себя на том, что устал, что снова согласился на то, чего не хотел, что обиделся на людей, которые «пользуются» им. И впервые думает: «Зачем я опять сказал да?» Привычка нравиться всем перестаёт ощущаться как доброта и начинает раздражать. Это уже эгодистонно — то, что было «я такой хороший», стало «это меня губит».

Именно в этот момент человек готов что-то менять: не потому что кто-то сказал «надо», а потому что сам почувствовал дискомфорт. И именно ради этого момента и ведётся вся та долгая предварительная работа, которая может занимать многие месяцы.

Портрет философа Славоя Жижека (психоаналитик) в кабинете Зигмунда Фрейда, воссозданном к 100-летию со дня рождения Жака Лакана(французский психоаналитик, психиатр). На стене – картина Гюстава Курбе "Происхождение мира", некогда принадлежавшая Лакану.
Фото: Михаэль Шустер, 2001 г.

P. S. Если интересно, могу рассказать историю этой картины "Происхождение мира"

Нишевые мемасики

"Родители, которым повезло с детьми, имеют детей, которым повезло с родителями"

Франсуаза Дольто, педиатр, психоаналитик.

____________

❤️ А я напоминаю, что веду набор и осенью стартует моя ЗАКРЫТАЯ психодинамическая группа межличностного взаимодействия (до 10 человек) — если тема откликается, за деталями пишите в ЛС.

Не любовь, а обезболивающее

Бывает так: человек вступает в отношения не потому, что его по-настоящему зацепил другой, а потому, что внутри всё кричит от нехватки тепла. Это как стоять на пронизывающем ветру и хвататься за любую куртку, даже если она колючая и не по размеру — главное, хоть немного согреться.

И потом снова и снова повторяется одна и та же история: рядом оказываются холодные люди или такие, кто то возносит до небес, то вдруг сбрасывает с пьедестала, или просто держат дистанцию, за которой ничего не разглядеть. А человек снова и снова прилипает к ним, а потом мучается: ну почему я так быстро поверил, почему терпел то, от чего раньше бы бежал без оглядки, и почему теперь не могу уйти?

Когда внутри зияет пустота, психика перестаёт разглядывать детали. Ей не до эстетики, не до «подходит — не подходит». Её единственная задача — заглушить эту ноющую, выматывающую боль. Влечение в такие моменты слепнет: оно не видит ни изъянов, ни тревожных звоночков, оно тянется туда, где хоть на минуту становится тише.

С отношениями — то же самое.

Человек может так истосковаться по простому чувству «я существую», по тому, чтобы его заметили, чтобы утром прислали «доброе утро», чтобы вечером спросили «как день?», чтобы можно было опереться на чьё-то плечо, чтобы знать: я не один. И в какой-то момент тихий, почти неслышный вопрос «а мой ли это человек?» растворяется в гораздо более громком: «а сможет ли он хоть ненадолго утолить мой голод?»

Это два совершенно разных мира.

В одном мире ты смотришь на человека и видишь его целиком: замечаешь, как он справляется с обидой, как выдерживает спор, как умеет быть рядом и как умеет отпускать, видишь его слабости и силу, его способность слышать и отвечать. И уже потом решаешь хочешь ли идти с ним по одной дороге.

А в другом мире другой человек — это не попутчик, а лекарство. Не «ты мне дорог сам по себе», а «без тебя мне невыносимо». Не «мне с тобой спокойно», а «мне становится легче, когда ты рядом».

И вот эта бешеная тяга к сближению, это желание схватить и не отпускать — вовсе не про большую любовь. А про огромный голод внутри. И чем сильнее голод, тем меньше остаётся сил на то, чтобы выбирать осознанно.

Представьте человека, который долго жил, будто его не замечали, не слышали, не ценили. И вот появляется кто-то, кто смотрит прямо, пишет первым, восхищается, делает так, что ты чувствуешь себя живым. Для такого человека это не просто «мы познакомились». А это как глоток воздуха после долгого погружения под воду: «Наконец кто-то видит меня».

Но беда в том, что когда ты задыхаешься, ты не очень-то разбираешь, чем тебя пытаются напоить. Если главная цель сейчас — любой ценой перестать чувствовать себя пустым местом, ты можешь долго не замечать, как тебя потихоньку берут под контроль, как партнёр требует постоянных доказательств своей исключительности, как болезненно реагирует на твою самостоятельность, как обесценивает твои желания, как играет в прятки: исчезает, потом возвращается, и ты снова радуешься, будто тебе бросили спасательный круг.

Получается, что привязываешься не к человеку, а к тому мгновению, когда внутри становится чуть тише и "сытнее".

И тогда в груди прорастает горький, колючий вопрос: «Я люблю этого человека — или я люблю ту минуту, когда рядом с ним я перестаю чувствовать эту невыносимую пустоту?».

Выводов не будет.

Иногда самый честный разговор с собой начинается с признания: мне хочется туда, где когда‑то было спокойно. Хочется снова почувствовать себя маленькой и защищённой — хотя бы на какое-то время.

Росла я на Дальнем Востоке: недалеко от озера Хасан, где сходятся три границы— России, Северной Кореи и Китая. Хотя родилась я в Баку, но домом стал именно Приморский край — из‑за масштаба и дыхания земли, которое я тогда почувствовала всем своим существом.

Там природа говорила на своём, очень громком языке. Сопки стояли, будто держали небо. Сквозь них бежали горные речушки: узкие, почти незаметные… пока не начинались тайфуны. Три месяца ливней — и эти спокойные потоки превращались в диких, вспененых гигантов. Они разливались шире, чем на два километра, становились глубокими, яростными — и сносили всё на своём пути. Мост, стоявший на крепких бетонных сваях, река сметала как щепку. Каждый год его ставили заново — и каждый раз она снова брала своё. В этом буйстве была своя неумолимая гармония.

А в это же самое время шёл на нерест лосось—из Тихого океана в эти реки, которые бушевали, против их течения. Косяки рыб преодолевали пороги, боролись с валами воды, с выкорчёванными деревьями, плывущими против движения рыб, и многие гибли. Но другие шли дальше — ради новой жизни, ради продолжения этой новой жизни. В этой дикости, в этом напряжении сил была особая философия: жизнь пробивается вперёд, даже когда стихия кажется неподвластной.

Когда поднимаешься на сопку, сначала не видишь ничего, что предвещало бы чудо. Но на вершине вдруг открывается океан — огромный, спокойный и в то же время живой. Чайки кружат, вдалеке плывёт корабль, облака ложатся на воду, будто хотят её обнять. И в этот момент хочется, чтобы жизнь замерла. Чтобы можно было просто стоять и дышать, и держать эту красоту внутри как свет.

В психоанализе мы говорим о внутреннем доме — о той точке опоры, которая формируется в опыте пространства, в ощущении масштаба мира. Этот внутренний дом — не место, куда можно купить билет. Это переживание величия и хрупкости одновременно: когда ты видишь, как река сносит мост, как лосось идёт против течения, как океан лежит перед тобой, и понимаешь: ты — часть этого огромного, сильного, иногда беспощадного, но бесконечно прекрасного порядка.

Прошло тридцать лет. Тридцать — это целая жизнь. Край наверняка изменился, и я понимаю простую, немного горькую вещь: нельзя оплатить путёвку и вернуться в тот самый двор, чтобы снова стать той девочкой. Но эта невозможность — не про потерю, а про переход: про то, как мы учимся бережно хранить прошлое, не пытаясь его повторить.

Психоаналитический взгляд помогает увидеть в этом не поражение, а зрелость: способность не цепляться за ушедшее, а бережно держать его внутри. Внутренний дом остаётся с нами — как память о масштабе, о силе природы, о том, как на вершине сопки ты вдруг видишь океан и понимаешь, что мир огромен и в нём есть ты. И иногда самое бережное, что мы можем сделать для себя— это не пытаться воссоздать прошлое, а позволить ему быть тем светом, который освещает наш путь.

И я выбираю хранить это именно так: как тихое «спасибо» тому времени, которое меня вырастило. Как внутренний ориентир, который помогает держаться, когда снаружи всё зыбко.

Пришла к хирургу мужчине, спрашивает: «кем работаете?», отвечаю —«психоаналитиком».

Он говорит: «У меня мать была запойная алкоголичка, заставляла людей в гробах целовать».

Что тут скажешь? Приятно познакомиться, small talk по русски. Не анекдот, жизнь.

➖

P. S. А я напоминаю, что осенью стартует моя психодинамическая группа межличностного взаимодействия (до 10 человек) — если тема откликается, за деталями пишите в ЛС.