Бремя бабочки

Пассажиры судна кормят чаек у Нормандских островов
1971

Фотограф Джеймс Л. Эймос

#наконецтовечер

Нина:

- Ваша жизнь прекрасна!

Тригорин:

- Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда... (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни... Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязная мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую... Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан - нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро - новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедний? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? "Что пописываете? Чем нас подарите?" Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, - все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

Нина:

- Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

Тригорин:

- Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно. Но... едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно... (Смеясь.) А публика читает: "Да, мило, талантливо... Мило, но далеко до Толстого", или: "Прекрасная вещь, но "Отцы и дети" Тургенева лучше". И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо - больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить; "Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева".

А.П. Чехов
"Чайка"

Рекламные плакаты фирм Ivens & Co и Guy de Coral & Co
1899

Йохан Георг ван Каспел

#наконецтовечер

Гуманист

Школа – оранжерея культуры и цивилизации, где созревают умники и не очень, а если она еще и хорошая, то детям прививают умение не столько зубрить, сколько думать. Учебное заведение, о котором пойдет речь, было именно таковым и очень гордилось ныне полузабытым форматом обучения, отличавшимся полным погружением в процесс не только учителей, но и их подопечных. Идиллия, в духе «Большой перемены». Тем не менее, поверьте, такая школа была! Правда, наставники были постарше, чем в известной картине, а ученики, наоборот, помоложе.

Особенным рвением к воспитанию будущего поколения отличалась учительница истории. Лет ей было прилично, но старушка была бойкой и на пенсию не собиралась. Впрочем, времена были такие, что профессию учителя уже никто не выбирал, более престижным считалось уйти в проститутки. Поэтому бабулька имела все основания рассчитывать на то, что с рабочего места ее вынесут только вперед ногами, и не переживала, что останется без работы.

Ученики, надо сказать, ценили историчку. Более того, уважали, без снобизма, хотя многие могли себе позволить снисходительное отношение – школа была престижной, в ней обучались сплошь отпрыски партийной и дипломатической элиты, звезды творческой интеллигенции. Их не зацепили даже начавшиеся в стране перемены. Однако, мажоров тогда воспитывали по-иному, нежели в эпоху победившего капитализма, и никому из них в голову не могло прийти хоть как-нибудь унизить педагога. На уроках царила дружественная и, одновременно, деловая атмосфера.

Вот и в этот раз класс расселся сразу же после звонка, возвестившего окончание перемены. Дети были настроены на диалог, а также с нетерпением ждали результатов творческих работ, написанных на прошлой неделе. Среди учеников велся неформальный рейтинг победителей «забега», и всем хотелось узнать, кто же возглавит шорт-лист. Обычно учительница всегда называла три лучшие работы и предлагала подискутировать с победителями. Как правило, диспут превращался в занимательное ток-шоу. Правда, тогда никто не знал этого слова. В этот раз предполагалось обсуждать проблемы Третьего мира и его влиянии на человечество.

Учительница, по обыкновению, поприветствовала класс и, встав перед ним, вытащила из стола три тетрадки.

– Что же, ребята, хочу подвести итоги конкурса прошлой недели. В этот раз вы меня порадовали! Очень много было хороших работ. Даже не знала, кого же выбрать? Несколько раз перечитывала, даже директору показывала (как бывший историк, достопочтенный периодически оказывал консультационные услуги по профильному предмету). Вот он-то мне и помог! Победила у нас Анечка Филимонова…

Отличница, привыкшая к победам, все равно зарделась от гордости. Класс натужно зааплодировал. Ботаников нигде не любят.

– На втором месте, – продолжила историчка. – Дима Перегудов.
Аплодисменты повторились.

– А вот на третьем месте у нас Серёжа Дмитриев, – учительница замялась. – Очень сильная работа. Глубокая. Видно, что Сергей понимает, о чем пишет.

Сережа, дедушка которого пару десятков лет был послом в Ираке, в связи с чем фотоальбом мальчика мог похвастаться детскими снимками с Саддамом Хусейном, согласно кивал головой. О Третьем мире он, действительно, понимал многое. В отличие от одноклассников, ему доводилось там бывать. И не только в Багдаде.

– Однако, – глаза исторички выразили неподдельный ужас. – Я категорически не согласна с антигуманным выводом, который сделал Серёжа!

«Что за вывод? Прочтите!» – закричали заинтригованные ученики. Автор кивнул учительнице, разрешая обнародовать свое творение.

– «Поскольку Третий мир является глобальной проблемой современности, я предлагаю разбомбить его на корню, к чертовой матери!»

Класс рухнул. Оставшаяся часть урока не задалась.
 
#КирЛяпунов
#РассказыИзТележки

27 октября 2026 года исполнится 140 лет со дня рождения Роберта Фалька, одного из самых тонких и сложных русских живописцев XX века.

Он учился у Константина Коровина и Валентина Серова, а в 1910 году стал одним из основателей объединения «Бубновый валет» вместе с Петром Кончаловским, Ильей Машковым и другими художниками. В 1928 году Фальк отправился во Францию в творческую командировку и остался там почти на десять лет. Он жил в Париже, выставлялся, общался с художниками русского зарубежья, встречался с Михаилом Ларионовым, Наталией Гончаровой, Константином Коровиным. Особенно сильное впечатление произвела на него живопись Хаима Сутина.

В конце 1937 года художник вернулся в Советский Союз. В Москве ему помог летчик Андрей Юмашев, с которым Фальк познакомился во Франции, художник получил мастерскую в знаменитом доме Перцова на Пречистенской набережной. Во время войны Фальк находился в эвакуации в Средней Азии. Писал пейзажи, преподавал, тяжело болел. После войны положение Фалька стало особенно тяжелым. Художника критиковали за формализм, он лишался заказов и выставочных возможностей. Но именно тогда он создал некоторые из своих самых глубоких произведений.

Фальк иногда тратил месяцы на один портрет, мог 200 сеансов переписывать изображение, добиваясь необходимого сочетания света и цвета. Терпение модели становилось частью художественного процесса. Его мастерская была местом паломничества молодых художников. В 1950-е к Фальку приходили будущие представители неофициального советского искусства — Илья Кабаков, Эрик Булатов, Олег Васильев. Для них он был живой связью с русским авангардом начала столетия.

Последняя прижизненная персональная выставка Фалька состоялась в мае 1958 года, когда художник был уже тяжело болен. Он умер 1 октября того же года. Настоящее широкое признание пришло позднее, после московской ретроспективы 1966 года.

Фальк показал, что современная живопись не обязана постоянно искать новые формы или разрушать прежние. В его натюрмортах, портретах и пейзажах цвет становится языком психологических состояний, а самые обыкновенные вещи приобретают почти человеческую выразительность.

Две работы — «Красная мебель» как вершина его авангардного периода, и «Автопортрет в красной феске» как итог художественного пути. Между ними 37 лет, и это почти два разных художника. Но красный цвет, который столь многое определял в начале пути, сохраняет свою силу до самого конца.

Роберт Рафаилович Фальк

Красная мебель. 1920
Старая Руза. 1913
Хлеб и кувшин. 1914
Натюрморт. 1910 
Мост в Сен-Клу. На окраине Парижа. 1934
Женщина в желтой блузке. 1944
Автопортрет в красной феске. 1957

#Никова

Мне тогда было тридцать два года. Марусе двадцать девять, а дочери нашей Светлане шесть с половиной. Только в конце лета я получил отпуск, и на последний теплый месяц мы сняли под Москвой дачу.

Мы со Светланой думали ловить рыбу, купаться, собирать в лесу грибы и орехи. А пришлось сразу подметать двор, подправлять ветхие заборы, протягивать веревки, заколачивать костыли и гвозди.

Нам все это очень скоро надоело, а Маруся одно за другим все новые да новые дела и себе и нам придумывает.

Только на третий день к вечеру наконец то все было сделано. И как раз, когда собирались мы втроем идти гулять, пришел к Марусе ее товарищ — полярный летчик.

Они долго сидели в саду, под вишнями. А мы со Светланой ушли во двор к сараю и с досады взялись мастерить деревянную вертушку.

Когда стемнело, Маруся крикнула, чтобы Светлана выпила молока и ложилась спать, а сама пошла проводить летчика до вокзала.

Но мне без Маруси стало скучно, да и Светлана одна в пустом доме спать не захотела.

Мы достали в чулане муку. Заварили ее кипятком — получился клейстер.

Оклеили гладкую вертушку цветной бумагой, хорошенько разгладили ее и через пыльный чердак полезли на крышу.

Вот сидим мы верхом на крыше. И видно нам сверху, как в соседнем саду, у крыльца, дымит трубой самовар. А на крыльце сидит хромой старик с балалайкой, и возле него толпятся ребятишки.

Потом выскочила из черных сеней босоногая сгорбленная старуха. Ребятишек турнула, старика обругала и, схватив тряпку, стала хлопать по конфорке самовара, чтобы он закипел быстрее.

Посмеялись мы и думаем: вот подует ветер, закружится, зажужжит наша быстрая вертушка. Ото всех дворов сбегутся к нашему дому ребятишки. Будет и у нас тогда своя компания.

А завтра что-нибудь еще придумаем.

Может быть, выроем глубокую пещеру для той лягушки, что живет в нашем саду, возле сырого погреба.

Может быть, попросим у Маруси суровых ниток и запустим бумажного змея — выше силосной башни, выше желтых сосен и даже выше того коршуна, который целый день сегодня сторожил с неба хозяйских цыплят и крольчат.

А может быть, завтра с раннего утра сядем в лодку — я на весла, Маруся за руль, Светлана пассажиром — и уплывем по реке туда, где стоит, говорят, большой лес, где растут на берегу две дуплистые березы, под которыми нашла вчера соседская девчонка три хороших белых гриба. Жаль только, что все они были червивые.

Вдруг Светлана потянула меня за рукав и говорит:

— Посмотри-ка, папа, а ведь, кажется, это наша мама идет, и как бы нам с тобой сейчас не попало.

И правда, идет по тропинке вдоль забора наша Маруся, а мы то думали, что вернется она еще не скоро.

— Наклонись, — сказал я Светлане. — Может быть, она и не заметит.

Но Маруся сразу же нас заметила, подняла голову и крикнула:

— Вы зачем это, негодные люди, на крышу залезли? На дворе уже сыро. Светлане давно спать пора. А вы обрадовались, что меня нет дома, и готовы баловать хоть до полуночи.

— Маруся, — ответил я, — мы не балуем, мы вертушку приколачиваем. Ты погоди немного, нам всего три гвоздя доколотить осталось.

— Завтра доколотите! — приказала Маруся. — А сейчас слезайте, или я совсем рассержусь.

Переглянулись мы со Светланой. Видим, плохо наше дело. Взяли и слезли. Но на Марусю обиделись.

И хотя Маруся принесла со станции Светлане большое яблоко, а мне пачку табаку, — все равно обиделись.

Так с обидой и уснули.

Аркадий Гайдар
Голубая чашка

Ноябрьская ночь

Туман прозрачный по полям
Идет навстречу мне,
Луны касаясь по краям,
Мелькая в вышине.

В полях не мало борозд, ям,
Невидных при луне.
Что там? Не речки ль полоса?
Нет, это зеленя.

Блестит холодная роса
На гриве у коня —
И дышат ладаном леса,
Раскрытые до пня.

1912

Иван Бунин

#песнИИ

🎬«Тутси»
США
1982
Режиссёр: Сидни Поллак

Фильмы восьмидесятых напоминают об одном почти исчезнувшем виде удовольствия - возможности провести два часа в обществе остроумных, неидеальных, живых людей, не спасая вместе с ними человечество.

Майкл Дорси — нью-йоркский актер, талантливый, бедный и совершенно невозможный в общении. Режиссеры не хотят с ним работать, агенты не хотят брать трубку, а сам Майкл убеждн, что виноваты, разумеется, режиссеры и агенты. В отчаянии он переодевается женщиной, приходит на прослушивание в телевизионный сериал и получает роль.

Герои много разговаривают, пьют кофе на кухне и еще не подозревают, насколько запутанной станет их жизнь к Рождеству. За окном Нью-Йорк, в квартире живет не слишком удачливый драматург, а главная неприятность заключается не в конце света, а в том, что ты влюбился в женщину, которая считает тебя своей подругой.

Все это есть в «Тутси», комедии Сидни Поллака 1982 года. Есть еще Дастин Хоффман, Джессика Лэнг, Билл Мюррей, и удивительное ощущение, что когда-то Голливуд умел снимать большие фильмы о сравнительно небольших человеческих несчастьях.

Хорошего вечера!

#БремяБабочки
#ФильмНаВыходные

Чиполлино был сыном Чиполлоне. И было у него семь братьев: Чиполлетто, Чиполлотто, Чиполлочча, Чиполлучча и так далее — самые подходящие имена для честной луковой семьи. Люди они были хорошие, надо прямо сказать, да только не везло им в жизни.

Что ж поделаешь: где лук, там и слезы.

Чиполлоне, его жена и сыновья жили в деревянной лачуге чуть побольше ящичка для огородной рассады. Если богачам случалось попадать в эти места, они недовольно морщили носы, ворчали: «Фу, как несет луком!» — и приказывали кучеру ехать быстрее.
Однажды бедную окраину собрался посетить сам правитель страны, принц Лимон. Придворные ужасно беспокоились, не ударит ли луковый запах в нос его высочеству.

— Что скажет принц, когда почувствует этот запах бедности?

— Можно опрыскать бедняков духами! — предложил Старший Камергер.

На окраину немедленно отправили дюжину солдат-Лимончиков, чтобы надушить тех, от кого пахнет луком. На этот раз солдаты оставили в казармах свои сабли и пушки и взвалили на плечи огромные бидоны с опрыскивателями. В бидонах были: цветочный одеколон, фиалковая эссенция и даже самая лучшая розовая вода.

Командир приказал Чиполлоне, его сыновьям и всей родне выйти из домишек. Солдаты построили их в ряды и хорошенько опрыскали с головы до ног одеколоном. От этого душистого дождя у Чиполлино с непривычки сделался сильнейший насморк. Он стал громко чихать и не расслышал, как издали донесся протяжный звук трубы.

Это на окраину прибыл сам правитель со свитой Лимонов, Лимонишек и Лимончиков. Принц Лимон был одет во все желтое с ног до головы, а на желтой шапочке у него побрякивал золотой колокольчик. У придворных Лимонов колокольчики были серебряные, а у солдат-Лимончиков — бронзовые. Все эти колокольчики звенели, не переставая, так что получалась великолепная музыка. Послушать ее сбежалась вся улица. Народ решил, что пришел бродячий оркестр.

Чиполлоне и Чиполлино оказались в первом ряду. Им обоим досталось немало толчков и пинков от тех, кто напирал сзади. Наконец бедный старик Чиполлоне не выдержал и закричал:

— Назад! Осади назад!..

Принц Лимон насторожился. Это что такое?

Он подошел к Чиполлоне, величаво переступая своими короткими, кривыми ножками, и строго посмотрел на старика:

— Чего это ты кричишь «назад»? Мои верноподданные так жаждут увидеть меня, что рвутся вперед, а тебе это не нравится, да?

— Ваше высочество, — прошептал на ухо принцу Старший Камергер, — мне кажется, что этот человек — опасный мятежник. Его нужно взять под особое наблюдение.

Тотчас же один из солдат-Лимончиков направил на Чиполлоне подзорную трубу, которою пользовались для наблюдения за возмутителями спокойствия. У каждого Лимончика была такая труба.

Чиполлоне позеленел от страха.

— Ваше высочество, — пробормотал он, — да ведь они меня затолкают!

— И прекрасно сделают, — прогремел принц Лимон. — Так тебе и надо!

Тут Старший Камергер обратился к толпе с речью.

— Возлюбленные наши подданные, — сказал он, — его высочество благодарит вас за выражение преданности и за усердные пинки, которыми вы потчуете друг друга. Толкайтесь посильнее, напирайте вовсю!

— Но ведь они и вас самих, чего доброго, с ног сшибут, — попытался возразить Чиполлино.

Но сейчас же другой Лимончик направил на мальчика подзорную трубу, и Чиполлино счел за лучшее скрыться в толпе.

Джанни Родари
Приключения Чиполлино

«Невский проспект»
1968

📸 Юрий Белинский