— Да уж, натворила ты дел, но ты… — Людмила шумно выдохнула. — В…

— Да уж, натворила ты дел, но ты… — Людмила шумно выдохнула. — В общем, я не знаю, что тебе сказать. Просто не знаю, но что сделано, то сделано. Ты мне только одно скажи. Почему ты не вызвала меня? Зачем?
— Чтобы испортить тебе жизнь, взгромоздить тебе на шею себя и не только себя.
Галина старательно избегала слов «ребёнок», «дочь», «Наташа», потому что они доставляли ей физическую боль.
— Ну что ж, — Людмила устало махнула рукой. — Давай-ка выздоравливать.
И Галина выздоровела. Пусть не окончательно, но после мучительных и бесконечно долгих трёх лет она встала на ноги, и вместе с радостью от того, что к ней вернулось её собственное тело, на Галину всей тяжестью рухнул ужас от сделанного в порыве отчаяния.
— Как я могла? Да кто же я после этого? Зачем я живу на белом свете?
Галина говорила всё это совершенно сухими глазами и неподвижным лицом, тихо, надрывно, с такой болью, что от её слов становилось страшнее, чем если бы она билась в истериках и захлёбывалась в слезах.
— Людочка, пойми. Я предала свою девочку. Память Андрея я предала. Я не достойна жить и дышать.
— Галина, перестань. Что сделано, уже не исправить.
Людмила пыталась не утешать, нет, но хотя бы как-то отвлекать Галину от страшных мыслей, которые могли довести её до края.
— Я узнавала, Наташа попала к хорошим людям, знаешь, с этим очень строго. А потом они уехали за границу. Он, ну, новый Наташин, в общем, глава семьи. Он то ли военный, то ли дипломат. Я не знаю подробностей. Короче, они уже далеко и Наташа далеко. И тебе нужно это принять и жить дальше.
Несмотря на доводы и собственные рассуждения, Галина пыталась отыскать дочь, но следы нового Наташиного семейства затерялись в бесконечных заграничных переездах, к тому же полусекретных из-за профессии нового отца девочки — найти их было практически невозможно. Галинина боль и чувство вины начали понемногу утихать, становиться глуше, привычнее и от этого проще. Галя научилась жить с этим. А потом она встретила хорошего, доброго человека Сергея, которому было всё равно, что она заметно прихрамывает, не может спать на спине, не красит глаза и губы и редко смеётся. А потом, к изумлению самой Галины, у них родилась девочка, которую назвали Мариной.
— Ну вот, можешь считать, что тебя там простили, — верная Людмила выразительно показывала пальцем на потолок.
— Может, там и простили, — грустно вздохнула Галина. — Только вот я сама себя никогда не прощу, и не будет мне покоя, пока я не увижу Наташу. Но это невозможно.
Людмила Львовна надолго замолчала, переводя взгляд с Натальи на Марину и обратно.
— Вот это да! — выдохнули разом молодые женщины, удивительно похожие друг на друга, переглянулись и рассмеялись. Марина смотрела на Наталью и видела в ней то же сходство, что и в Ксюше, — те же черты, тот же взгляд. И сомнений больше не оставалось.
— Это просто невероятно, — покачала головой Наталья. — Знаете, я давно знаю, что я приёмная. Мне рассказали об этом несколько лет назад, когда я подросла. Приёмные родители не скрывали от меня правду, и я никогда не винила маму за то, что случилось. А теперь, когда услышала всю эту историю, тем более — жизнь вообще штука сложная. Вот, например, кто бы мог подумать, что такое может случиться. Ксюшка сегодня утром подралась в школе — заступилась за подругу, пришла с синяком. Она у меня боевая, вся в кого-то пошла. Я, разумеется, устроила ей выволочку. Она сбежала из дома и, здравствуйте, пожалуйста, привела меня в мою семью.
Наталья произнесла последнее слово тихо, робко, словно спрашивая разрешение. И Людмила с Мариной дружно и радостно кивнули.