Девочка угрюмо молчала, и Марина сочла молчание за согласие. А…
Девочка угрюмо молчала, и Марина сочла молчание за согласие. А вообще, что тут много спрашивать мнение этой сопливки. Пусть будет благодарна за то, что Марина не бросила её там на остановке с горластой тёткой. Но девочке в самом деле нужна помощь, и нужно с ней разобраться. Времени до начала суда оставалось всё меньше, и единственным реальным вариантом, который пришёл Марине в голову, была квартира, в которой сама она жила почти с рождения, а сейчас обитала давно овдовевшая мама.
Правда, в полном одиночестве мама в огромной трёхкомнатной квартире оставалась редко. С ней почти неотлучно находилась её подруга, помощница, ровесница, компаньонка, или, как она сама себя в шутку называла, свидетельница всей жизни, по имени Людмила Львовна. Людмила Львовна, пожалуй, была единственным на свете человеком, кроме покойного мужа и дочери, при упоминании о котором лицо Галины расцвечивалось робкой улыбкой.
Марина знала женщину с первых дней своей жизни и, не мудрствуя, всегда звала её тётей Людой, а иногда и просто Людочкой. Сама себе Марина признавалась, что порой находила у неё больше тепла и нужных слов, чем у родной матери. В Людмиле было то, чего не хватало Гале. Простота, открытость и лёгкость в общении. Людмила была обладательницей звонкого голоса и весьма ироничного нрава. Она была мастерицей по выпечке и приготовлению мяса, вязала чудесные свитера, шапки и шарфы. И отлично, на взгляд школьницы Марины, умела проверять уроки и объяснять непонятные темы по большинству школьных предметов. Мама же лишь бледнела в такие моменты, начинала нервно хрустеть пальцами и окончательно умолкала.
В общем, с детства Марина привыкла относиться к Людмиле как к родному человеку. Людмила, будучи сама безнадёжно обделённой судьбой и детьми, была искренне привязана к семье подруги, часто кормила вечно голодного Сергея, заплетала косы Марине и, как всё отчётливее понимала подрастающая девочка, с некоторого времени вообще вела их домашнее хозяйство, почти полностью освободив от этого Галину. А в последний год Людмила и вовсе перебралась в одну из комнат их квартиры. Марина была этому только рада — Людмила заботилась о Гале лучше, чем кто-либо, и дома стало как-то теплее и надёжнее. Мама, как-то разом опустившая руки и голову после смерти мужа, вдруг сильно сдала физически, обострились давние проблемы с травмированными когда-то суставами и спиной, стало пошаливать сердце, и присутствие рядом с мамой энергичной, умелой и не теряющей бодрости духа, несмотря ни на что, подруги только радовало.
Сейчас мама была в санатории — Марина и Людмила настояли, чтобы она подлечилась, — а Людмила хозяйствовала в одиночестве. Но это даже и лучше. Меньше будет ненужных волнений и вопросов. Так и вышло. Если тётя Люда и удивилась при виде девочки в грязном спортивном костюме, то виду не подала.
— Людочка, ты прости меня. Вот знакомьтесь, это… Ой, слушай, а зовут-то тебя как? — она вдруг поняла, что, представившись сама, имени девочки так и не услышала.
— Ксюша, — донеслось из-под капюшона.
— Вот, знакомьтесь, — обрадовалась Марина. — Тётя Люда, умоляю, ты её накорми, пожалуйста. Пусть умоется. Дай ей футболку Полькину какую-нибудь чистую, что ли, чего там ещё. А, да, она у нас, похоже, драчунья ещё та. Ну, с фингалом уже ничего не сделаешь, пусть цветёт себе, а вот ссадину на скуле надо бы обработать.
Людмила Львовна спокойно выслушала сбивчивую речь Марины, словно ей каждый день приводит чумазых подростков с синяками на лицах, и мягко подтолкнула девочку к ванной комнате.
— Мариш, ты мне всё-таки объясни, — тихо произнесла она. — Где ты её взяла? Почему привела домой, а не в полицию? Кто эта девочка?
Правда, в полном одиночестве мама в огромной трёхкомнатной квартире оставалась редко. С ней почти неотлучно находилась её подруга, помощница, ровесница, компаньонка, или, как она сама себя в шутку называла, свидетельница всей жизни, по имени Людмила Львовна. Людмила Львовна, пожалуй, была единственным на свете человеком, кроме покойного мужа и дочери, при упоминании о котором лицо Галины расцвечивалось робкой улыбкой.
Марина знала женщину с первых дней своей жизни и, не мудрствуя, всегда звала её тётей Людой, а иногда и просто Людочкой. Сама себе Марина признавалась, что порой находила у неё больше тепла и нужных слов, чем у родной матери. В Людмиле было то, чего не хватало Гале. Простота, открытость и лёгкость в общении. Людмила была обладательницей звонкого голоса и весьма ироничного нрава. Она была мастерицей по выпечке и приготовлению мяса, вязала чудесные свитера, шапки и шарфы. И отлично, на взгляд школьницы Марины, умела проверять уроки и объяснять непонятные темы по большинству школьных предметов. Мама же лишь бледнела в такие моменты, начинала нервно хрустеть пальцами и окончательно умолкала.
В общем, с детства Марина привыкла относиться к Людмиле как к родному человеку. Людмила, будучи сама безнадёжно обделённой судьбой и детьми, была искренне привязана к семье подруги, часто кормила вечно голодного Сергея, заплетала косы Марине и, как всё отчётливее понимала подрастающая девочка, с некоторого времени вообще вела их домашнее хозяйство, почти полностью освободив от этого Галину. А в последний год Людмила и вовсе перебралась в одну из комнат их квартиры. Марина была этому только рада — Людмила заботилась о Гале лучше, чем кто-либо, и дома стало как-то теплее и надёжнее. Мама, как-то разом опустившая руки и голову после смерти мужа, вдруг сильно сдала физически, обострились давние проблемы с травмированными когда-то суставами и спиной, стало пошаливать сердце, и присутствие рядом с мамой энергичной, умелой и не теряющей бодрости духа, несмотря ни на что, подруги только радовало.
Сейчас мама была в санатории — Марина и Людмила настояли, чтобы она подлечилась, — а Людмила хозяйствовала в одиночестве. Но это даже и лучше. Меньше будет ненужных волнений и вопросов. Так и вышло. Если тётя Люда и удивилась при виде девочки в грязном спортивном костюме, то виду не подала.
— Людочка, ты прости меня. Вот знакомьтесь, это… Ой, слушай, а зовут-то тебя как? — она вдруг поняла, что, представившись сама, имени девочки так и не услышала.
— Ксюша, — донеслось из-под капюшона.
— Вот, знакомьтесь, — обрадовалась Марина. — Тётя Люда, умоляю, ты её накорми, пожалуйста. Пусть умоется. Дай ей футболку Полькину какую-нибудь чистую, что ли, чего там ещё. А, да, она у нас, похоже, драчунья ещё та. Ну, с фингалом уже ничего не сделаешь, пусть цветёт себе, а вот ссадину на скуле надо бы обработать.
Людмила Львовна спокойно выслушала сбивчивую речь Марины, словно ей каждый день приводит чумазых подростков с синяками на лицах, и мягко подтолкнула девочку к ванной комнате.
— Мариш, ты мне всё-таки объясни, — тихо произнесла она. — Где ты её взяла? Почему привела домой, а не в полицию? Кто эта девочка?