Хорошее настроение

Она согласилась сократить путь через проклятый хутор, чтобы поскорее добраться до бабушки. И лишь когда телега сломалась посреди мёртвой деревни, а возница бесследно исчез вместе с лошадью — она поняла: дед Макар, который вёз её, уже двадцать лет как похоронен на этом самом погосте...
Солнце уже коснулось макушек дальних сосен, когда телега, скрипя на каждой кочке, вывернула из леса на пыльный проселок. Старый возница, которого все в округе звали просто дед Макар, поправил вожжи и покосился на свою пассажирку.
— Думай, красавица, — голос у него был сиплый, прокуренный, но с добринкой. — Как скажешь, так и сделаем. Ежели напрямки, через урочище, то рукой подать. К ночи как штык у бабки своей будешь. Самовар, плюшки с повидлом — полный комплект. — Он хитро прищурился, пожевал губами. — А ежели в обход, по большой дороге, то версты три лишних накрутим. Да по оврагам петлять придется. Там, правда, мосток есть, старый, но крепкий. Только тропа там, почитай, звериная. Топать тебе тогда до полуночи, а то и дольше.
Алиса, городская девушка, уставшая после долгого пути на перекладных, с тоской посмотрела на свои ноги в легких балетках, покрытых дорожной пылью. Каждая клеточка тела гудела и молила о покое. Перспектива многочасового пешего перехода по лесу в сумерках не просто пугала — она приводила в ужас.
— А что за урочище такое? — спросила она, скорее для проформы, уже заранее зная ответ.
Дед Макар сплюнул через плечо.
— Место там нехорошее. Пустошь. Давным-давно, еще при царе Горохе, люди жили. А потом словно мор прошел — кто помер, кто сгинул. С тех пор и стоит. Избы гниют, печи торчат. Нечисто там. Говорят, в полнолуние огоньки бродят и плач слышен. — Он почесал заросший седой щетиной подбородок. — Да ты не бойся. Проедем мы живо. Лошадь у меня ученая, дорогу знает. Если что, закрестимся — и пронесет.
Алиса представила, как она одна плутает в темноте по колено в грязи, и решение пришло само собой.
— Едем напрямую, дедушка. Очень уж сил нет идти.
— Вот и ладненько! — крякнул дед Макар. — Правильное решение. Труса праздновать — только время терять.
Он чмокнул, дернул вожжи, и худая лошадка, мотнув головой, свернула на едва заметную колею, уходящую в густой малинник. Алиса откинулась на мешок с сеном, слушая мерный скрип колес и стрекот вечерних кузнечиков. Веки ее тяжелели, мысли путались, и она провалилась в тревожную дремоту.
Пробуждение было резким и неприятным. Телегу тряхнуло так, что Алиса больно ударилась плечом о деревянный борт. Лошадь испуганно всхрапнула и встала как вкопанная.
— Тьфу ты, леший! — выругался дед Макар, слезая с облучка. — Ось, кажись, лопнула. Наскочили на корягу, чтоб ей пусто было! Алиса, милая, у тебя фонарик в телефоне должен быть? Посвети-ка старику, погляжу, что там к чему.
Алиса, еще не до конца очнувшись ото сна, спрыгнула на землю и тут же похолодела. Телега стояла посреди того, что когда-то было деревенской улицей. По обе стороны от дороги, утопая в высокой, по пояс, крапиве и полыни, чернели остовы изб. Безглазые провалы окон, покосившиеся крыльцо, заросшие мхом бревна. Картину дополнял странный, неестественный полумрак. Небо над урочищем было темно-синим, почти черным, в то время как над верхушками деревьев за пустошью еще алела вечерняя заря. Тишина стояла мертвая — ни сверчка, ни лягушки, ни ночной птицы.
— Дед Макар, — прошептала Алиса, чувствуя, как липкий холодок страха заползает под легкую куртку. — Мы где?
— Стало быть, доехали, — голос старика тоже утратил свою добродушную хрипотцу, став каким-то отстраненным. Он возился у колеса, не глядя на Алису. — Ты это, давай, свети давай. Чего встала?
Алиса, завороженная жутким пейзажем, медленно достала телефон. Руки тряслись так, что она едва не выронила его. Луч фонарика скользнул по заросшему бурьяну, выхватил из темноты покосившийся поклонный крест на въезде и остановился на одном из домов, который выглядел…

К её дому в тот вечер приехала вся семья. Стол был накрыт, как на праздник, только атмосфера была совсем не праздничная. Почти никто не ел, все украдкой смотрели на бабушку и ждали, когда она наконец скажет, ради чего нас собрала.
И тут мама первой заметила странность.
— Мам, а это место для кого? — спросила она, глядя на лишний прибор у края стола.
Бабушка перевела взгляд на пустой стул — и у неё сразу задрожали губы. Глаза наполнились слезами. Она молчала несколько секунд, и за это время в комнате стало так тихо, что даже дети перестали шевелиться.
Потом бабушка медленно села, достала из сумки сложенный конверт и почти шёпотом сказала:
— Есть кое-что, что я должна была сказать этой семье много лет назад. И сегодня, пока не поздно, каждый имеет право узнать правду.
После этих слов мама побледнела так резко, что я всерьёз испугался за неё. Бабушка снова посмотрела на тот самый пустой стул, потом на часы, словно ждала кого-то и одновременно боялась этой минуты.
— Скоро всё узнаете, — тихо сказала она.
За столом так никто и не притронулся к еде. Наконец дядя Коля не выдержал:
— Мам, скажи прямо. Ты больна?
Бабушка покачала головой.
— Нет.
— Тогда почему ты говоришь, что это наш последний ужин?
Она глубоко вдохнула и ответила так, что у мамы сразу покатились слёзы:
— Потому что завтра моя жизнь изменится. И наша семья уже никогда не будет прежней.
— Ты уезжаешь? — дрожащим голосом спросила мама. — Продаёшь дом? Хочешь в пансионат?
— Нет, — снова сказала бабушка.
И именно в этот момент в дверь постучали.
Она медленно поднялась из-за стола, и только тогда я заметил, как сильно у неё дрожат руки.
— Пожалуйста, что бы вы сейчас ни увидели, не сердитесь на меня. Я слишком долго боялась вам сказать.
Бабушка открыла дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина лет восьмидесяти — в аккуратном тёмном костюме, с букетом белых роз в руках.
Бабушка взяла его за руку и тихо сказала:
— Это Георгий…

Ставь ❤️ и читай продолжение!

Продолжение тут

За два дня до отпуска мама вдруг позвонила: «Спрячь камеру в гостиной и уходи из квартиры». Я решила, что у неё крыша поехала, но послушалась. Увидев всё на экране, я... .. аж дар речи потеряла...— Купи камеру, спрячь в гостиной и сегодня же уезжай из квартиры. С ребёнком. На две недели. И никому не звони.
Я застыла у кассы супермаркета, прижимая телефон к уху. В другой руке холодел пакет кефира. Мама говорила так ровно и отчётливо, будто читала чужой приказ.
До отпуска оставалось всего ничего. Я собиралась отсыпаться дома и переклеивать обои на кухне. А теперь мама требовала немедленно бросить всё и ехать в санаторий. Путёвка уже куплена. Проживание оплачено. Объяснений не будет. — Мам, у тебя крыша поехала. Она помолчала. — Может, и поехала. Всё равно послушайся. Сама увидишь — поймёшь.
На парковке я снова набрала её номер. Предложила приехать на дачу, но мама почти закричала: «Не приезжай!» А потом тихо добавила, что к ночи нас с дочерью в городе быть не должно. За двенадцать лет оперативной работы я научилась узнавать страх в голосах людей. Сейчас он звучал в каждой маминой паузе.
Камеру я купила тем же вечером. Дома распорола плюшевую сову, спрятала устройство внутри и поставила игрушку на верхнюю полку. На экране телефона появились диван, окно, дверь в коридор. Проверила звук. Затем собрала дочь, заперла квартиру на два оборота и уехала.
В санатории я без конца открывала приложение. Утром, после процедур, перед сном. По пустой гостиной перемещались только солнечные блики. Я уже злилась на себя за эту нелепую покорность, но мама повторяла одно: «Жди. И уведомления на ночь не отключай».
На четвёртую ночь телефон звякнул. По моей запертой квартире ходил человек в кепке. Прикрывая фонарик ладонью, он осматривал гостиную, приседал возле стенки, постукивал по полу. Я потянулась вызвать полицию, но вспомнила мамин запрет. Она ответила сразу, словно ждала моего звонка. — Завтра вернётся. Тогда всё увидишь.
На следующий день в 14:08 снова сработал датчик движения. Я села на кровати и открыла приложение. В гостиную вошёл тот же посетитель, поставил возле стенки сумку, выпрямился и снял кепку. Когда он повернулся к камере, я попыталась позвать дочь — и потеряла дар речи...

Проснувшись ночью, Настя увидела, что муж заснул прямо за компьютером, экран светился в темноте. Она встала разбудить его, но, заглянув через плечо, увидела то, от чего волосы ДЫБОМ стали...
Настя открыла глаза и сразу повернулась к мужу. Его половина кровати была пуста. Сбитое одеяло сползло к краю, на подушке осталась вмятина. Спальню заливал холодный голубоватый свет — слишком яркий для ночи. На часах было 03:20.
Она приподнялась на локте и прислушалась. Из детской доносилось ровное сопение двухлетней Софии. Ни шагов, ни голосов, ни привычного постукивания клавиш. Только свет из гостиной тянулся через коридор и ложился на пол у спальни. Дмитрий всё ещё не лёг, хотя ночь давно перевалила за середину.
Настя нащупала халат, набросила его на плечи и осторожно опустила ноги на холодный пол. Ей хотелось поскорее вернуть мужа в постель и снова заснуть. Она вышла из спальни, стараясь не шуметь, и остановилась в дверях гостиной. Теперь стало понятно, почему в квартире стояла такая тишина.
Дмитрий спал прямо за компьютером. Откинулся в кресле, неловко свесив голову набок, и даже не пошевелился, когда жена подошла. В синеватом свечении монитора его лицо казалось непривычно бледным. Настя невольно задержала на нём взгляд, но услышала спокойное дыхание и чуть расслабилась. Просто уснул, не добравшись до кровати.
Она уже собиралась тихонько позвать его по имени. Представила, как утром он будет жаловаться на затёкшую шею, и протянула руку к его плечу. Однако взгляд скользнул мимо спящего мужа — туда, где на экране оставалось открытым какое-то окно. До стола было всего два шага.
Вместо привычных рабочих строк Настя заметила почту. Она не собиралась ничего читать: никогда прежде ей не требовалось проверять мужа. Но среди сообщений взгляд вдруг зацепился за одну строку. Рука остановилась, так и не коснувшись Дмитрия. Настя медленно опустила её и придвинулась ближе, пытаясь разобрать текст за его плечом.
Кресло заслоняло часть экрана. Настя осторожно обогнула его и встала за спиной мужа. Сообщение уже было открыто. Она наклонилась, заглянула через плечо Дмитрия, прочитала первые строки — и замерла, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом...

МАЖОРЫ РАЗОРВАЛИ ТОЛПОЙ: Снайперша Устроила КРОВАВУЮ МЕСТЬ обидчикам Внучки.......

В феврале тихий город содрогнулся. Золотая молодёжь — сыновья секретарей обкома, прокуроров и директоров заводов — вдруг начала исчезать при самых загадочных обстоятельствах. Без свидетелей. Без гильз. Полиция металась в поисках банды наёмников или заезжих гастролёров. Они искали мужчину-профессионала.

Но всё началось раньше. В январе мажоры на чёрной «Волге» с номером 0001 разорвали толпой девятнадцатилетнюю студентку пединститута. Её бабушка, простая пенсионерка в стоптанных ботах и с авоськой, пять часов просидела в коридоре прокуратуры. Следователь швырнул бумаги и с ухмылкой закрыл дело: «Состав преступления отсутствует. Идите домой, гражданка».

Нина Петровна молча вышла на мокрый снег. В пустой хрущёвке она сдвинула тяжёлый дубовый шкаф, вспорола обои и достала из тайника промасленный свёрток. Руки, дрожавшие от авоськи, вдруг стали каменными.

Государство умыло руки. Закон отступил.

Снайперша Устроила КРОВАВУЮ МЕСТЬ обидчикам Внучки..

«Не выбрасывайте эту старую куртку», — сказала соседка Валентине. А через неделю она нашла внутри то, из-за чего не смогла сдержать слёз.
Валентина Петровна уже почти смирилась с тем, что в её квартире стало слишком тихо.
После смерти мужа прошло три года, но она всё ещё по привычке ставила на стол две чашки утром. Одну себе, а вторую — туда, где раньше сидел Николай.
— Ну вот, опять разговариваю с пустым стулом, — улыбалась она сама себе и убирала вторую чашку.
Дети давно разъехались. Сын жил в другом городе, дочь за границей. Они звонили, помогали деньгами, просили чаще выходить из дома.
Но они не знали, что самое трудное для человека — не отсутствие денег.
Самое трудное — когда некому сказать:
«Я пришла».
В тот день Валентина решила разобрать старый шкаф в прихожей. Там много лет висела куртка мужа. Та самая, в которой он каждую зиму ходил в магазин, встречал её после работы и ездил на дачу.
— Всё, Николай, пора отпускать, — тихо сказала она, проводя рукой по рукаву.
Она уже хотела положить куртку в пакет, когда в дверь постучала соседка Лидия.
— Валя, ты чего это делаешь?
— Разбираю вещи. Хочу порядок навести.
Лидия посмотрела на куртку и вдруг сказала:
— Только эту не выбрасывай.
— Почему?
Соседка помолчала.
— Не знаю… Просто не выбрасывай. Иногда вещи хранят то, о чём мы даже не догадываемся.
Валентина только улыбнулась.
— Лидия, ты опять своими загадками говоришь.
Но куртку оставила.
Через несколько дней она решила постирать её перед тем, как убрать в коробку.
Когда женщина проверяла карманы, пальцы вдруг наткнулись на что-то твёрдое.
Она достала маленький старый конверт.
На нём было написано всего два слова:
«Для Валюши»
У неё задрожали руки.
Она сразу узнала почерк мужа.
Николай никогда не писал ей писем. За сорок лет вместе он мог сказать всё словами, сидя рядом.
Зачем же он спрятал это?
Валентина открыла конверт и начала читать.
Первые строки заставили её улыбнуться.
А потом лицо женщины изменилось.
Потому что в письме Николай написал о том, что скрывал от неё почти всю жизнь...

Ставь ❤️ и читай продолжение!

Продолжение тут

Огромный мужчина в кожаной куртке, весь в татуировках, каждый день приходил к крошечной недоношенной девочке, к которой до этого не заходил никто.
Мать исчезла почти сразу после родов, временный контакт не отвечал, а отец в документах вообще не значился. Для нас это была одна из тех историй, которые потом долго не отпускают.
Сначала все насторожились. Никто не понимал, кто он такой и почему приходит именно к ней. Но разрешения у него были в порядке, врачам он не мешал и просто часами сидел рядом с инкубатором, не сводя глаз с ребёнка.
Если она начинала плакать, у него сразу менялось лицо. Если успокаивалась, он будто и сам выдыхал. Иногда он сидел так по несколько часов подряд, почти не двигаясь и ни на что не отвлекаясь.
Поначалу мне было не по себе. Слишком уж странно выглядела эта картина: огромный, суровый мужчина и ребёнок весом меньше килограмма, за которого он переживал так, будто это было единственное живое существо, которое ещё держит его на земле.
Однажды девочка долго не могла успокоиться. Я заметила, как он смотрит то на неё, то на меня, будто хочет о чём-то попросить, но не решается.
Тогда я сама тихо сказала:
— Если хотите, можете пока просто посидеть рядом. Иногда им уже этого достаточно.
Он молча кивнул, вымыл руки, надел стерильные перчатки и сел ближе. Несколько минут смотрел на малышку, а потом тихо спросил:
— Если врач разрешит… можно мне взять её на руки?
Разрешение дали. Я помогла ему устроиться в кресле и осторожно положила девочку ему на грудь.
И произошло то, чего никто из нас не ожидал.
Сначала она ещё тихо всхлипывала, потом прислушалась к его дыханию и стуку сердца, а потом вдруг затихла и уснула. Так быстро, словно именно этого тепла ей всё это время и не хватало.
А он сидел совершенно неподвижно.
Прошёл час. Потом ещё один. Коллеги предлагали ему кофе, но он каждый раз спокойно отвечал:
— Не сейчас. Она только успокоилась.
Он не отвлекался ни на секунду. Просто оставался рядом.
Под вечер малышку забрали на обследование. Он впервые за долгое время осторожно поднялся, и в этот момент рукав его халата чуть задрался. Я машинально посмотрела на запястье и увидела татуировку.
Там было всего одно имя.
«Лили».
Когда смена уже подходила к концу, я всё-таки спросила:
— Это ваша дочь?
Он долго молчал, а потом едва заметно покачал головой.
— Должна была ею стать.
Я растерялась и ничего не сказала...


Ставь ❤️ и читай продолжение!

Продолжение тут

Меня зовут Нина Ивановна. До того дня я верила, что такая жестокость существует где-то далеко — в других семьях, за чужими дверями. Не здесь. Не в доме, за который мы с мужем платили сорок лет. Не там, где я вырастила сына.
Мой сын Андрей был помолвлен с Ларисой. Внешне — именно такая женщина, которой восхищаются: утончённая, красноречивая, обаятельная. Когда Андрей был рядом, она излучала тепло. Он называл её уверенной и современной.
Я старалась видеть её его глазами. Честно старалась.
Но всякий раз, когда мы оставались наедине, что-то менялось. Улыбка становилась жёстче. Тон — холоднее. Едва заметно, но безусловно реально.
Когда Андрей временно вернулся домой из-за ремонта в квартире, я радостно приняла их обоих. Артрит в том году разыгрался, но я хотела помочь. Два месяца — и хорошо иметь семью рядом.
Я не заметила, как постепенно стала чужой в собственном доме.
Лариса находила недостатки во всём — в запахе еды, в семейных фотографиях в коридоре, в том, что я смотрю новости ровно в шесть. Замечания звучали как шутки, но имели вес.
— Нина Ивановна, не стоит оставлять обувь у двери, если мы делим пространство.
— Нина Ивановна, гости не заходят на кухню, когда я готовлю.
Гости. В своём доме.
В ту пятницу Андрей вышел по делам. Лариса ходила по гостиной с телефоном. Когда закончила разговор, её взгляд остановился на грязных следах у двери — от её же ботинок.
Она спокойно посмотрела на меня.
— Ты пропустила место, когда убирала.
— Я не убирала, — ответила я. — Это от твоей обуви.
Лицо её не изменилось. Она подошла ближе и скрестила руки.
— Становись на колени, — тихо сказала она. — Вытри мои ботинки. А заодно помассируй ноги. Может, тогда поймёшь своё место.
Я засмеялась. Это звучало слишком жестоко, чтобы быть правдой.
Но она уселась на мой диван, вытянула ногу и указала на меня.
Когда я отказалась, её голос стал ещё тише.
— Я могу сказать Андрею что угодно. Что ты сложная. Нестабильная. Жестокая. И он поверит. Он всегда мне верит.
Что-то внутри меня сломалось.
Медленно, мучительно я опустилась на колени. Они пекли, касаясь ковра. Я взяла полотенце, зрение затуманилось.
Лариса смотрела на меня так, словно это было заслужено.
И именно в этот момент раздался звонок в дверь.

Ставь ❤️ и читай продолжение!

Продолжение тут

Я много лет кормила мужа и его отца, терпела их как в собственной квартире хозяйничают чужие люди, но в тот вечер свёкор потребовал, чтобы я купила ему новую машину, а когда я отказалась, столкнул меня с лестницы — и, лёжа внизу на холодном бетоне, я услышала от мужа такую фразу, после которой поняла: из этого дома я выйду уже совсем другим человеком.
Марина работала врачом и в тот день вернулась домой совершенно без сил. Едва она вышла из клиники, как увидела два пропущенных от мужа, а когда перезвонила, сразу услышала раздражённое:
— Ты когда будешь? Отец опять орёт, с машиной что-то не так.
Марина и так много лет тащила на себе всю семью: платила за квартиру, продукты, лекарства, детей, пока муж с отцом жили в её квартире так, будто она им всем обязана. Дома Борис Иванович сразу позвал её на разговор и без всяких вступлений потребовал купить ему новую «Ладу».
— Я и так оплачиваю всё, — сказала Марина. — Теперь я ещё должна покупать вам машину?
— Ты доктор, деньги лопатой гребёшь, — рявкнул он.
— Это моя квартира, мои деньги и моя жизнь, на которую вы оба давно сели, — не выдержала Марина.
Свёкор побагровел.
— Не хочешь помогать — убирайся отсюда!
Марина вышла в подъезд, чтобы не устраивать скандал при детях, но он пошёл за ней.
— Ты такая же, как твоя мать, только выпендриваешься, — процедил он и резко толкнул её обеими руками.
Марина сорвалась со ступенек, покатилась вниз и с такой силой ударилась о бетонный пол, что у неё потемнело в глазах. Боль прострелила спину, руку и голову, ноги не слушались.
Сверху донеслось:
— Вот что бывает, когда не уважаешь старших!
Потом хлопнула дверь.
Через несколько секунд в подъезд выглянул Олег. Марина ещё надеялась, что он сейчас бросится к ней, поможет, вызовет скорую, но он только посмотрел сверху вниз и равнодушно сказал:
— Надо было просто дать ему денег, Марин. Ты же знаешь, какой он.
И в ту секунду Марина поняла, что с лестницы её столкнул один человек, а предали двое. Лёжа на холодном полу, с дрожащими пальцами и шумом в голове, она приняла решение, после которого ни муж, ни его отец уже не смогут жить так, как жили до этого...


Ставь ❤️ и читай продолжение!

Продолжение тут

Алексей Березин вышел на свободу после двадцати лет тюрьмы и шёл вдоль трассы к станции, не оглядываясь по сторонам. За эти годы он отвык ждать от жизни хоть что-то хорошее. Когда-то он был хирургом в столице, держал в руках чужие жизни и спасал людей на операционном столе. Теперь на нём была засаленная куртка, а вместо будущего — пустая дорога, лес по обе стороны и вечерний холод.
Именно там он и услышал стон.
В кювете стояла старая «Нива», съехавшая носом в грязь. Рядом, прямо на сырой земле, корчилась женщина. Лицо белое, дыхание рваное, пальцы вцепились в траву, а под тонким пальто ходил ходуном огромный живот.
— Помогите... — едва выговорила она.
Березин сразу понял, что происходит. Преждевременные роды. И сильное кровотечение.
Он опустился перед ней на колени и вдруг сам не узнал собственный голос — жёсткий, уверенный, врачебный, будто этих двадцати лет вообще не было.
— Я врач. Слушай меня. Дыши. Глубоко.
Инструментов не было. Только нож, аптечка из машины и его руки. Но руки помнили всё.
Первый ребёнок появился быстро — слабый, почти синий мальчик. Алексей едва успел привести его в чувство, как начались новые схватки. Потом второй. А потом и третий.
Тройня.
Он даже не удивился. Просто работал, не давая себе права остановиться.
Женщина таяла на глазах. Между приступами боли она успела сказать только имя — Лейла. Алексей видел: здесь он её уже не вытащит. Без операционной, без крови, без помощи это был проигранный бой.
Когда последний ребёнок закричал, Лейла схватила его за рукав.
— Слушай... — прохрипела она. — Мичуринский район... Кедровый тупик... дом с жёлтыми наличниками...
Он наклонился ниже.
— Что там?
Она судорожно вдохнула, уже почти не видя его.
— Под печью... Спаси их, доктор... Обещай...
И умерла.
Он остался один у трассы, в сыром холоде, с тремя младенцами на руках и мёртвой женщиной у своих колен.
Следующие сутки Алексей почти не помнил. Ловил попутки, грел детей под курткой, поил тем, что удавалось достать на заправках, и шёл дальше, будто кто-то толкал его в спину. Тройня каким-то чудом не погибла. Может, потому что он не дал им погибнуть.
Кедровый тупик оказался глухой окраиной, где старые дома будто доживали последние дни. Но нужный дом он увидел сразу. Жёлтые наличники были слишком яркими для этого места — словно кто-то специально хотел, чтобы Алексей не ошибся.
Он толкнул калитку, поднялся на крыльцо и вошёл в сени, прижимая к груди трёх затихших младенцев.
В доме пахло сухими травами и чем-то ещё — старым, тяжёлым, тревожным.
И тут из комнаты раздался спокойный голос:
— Проходи, Березин. Мы тебя давно ждём.
Алексей застыл.
Он точно никому не называл ни своего имени, ни того, откуда пришёл. Медленно шагнул к двери, толкнул её, увидел, кто сидит в кресле у окна, — и в этот момент у него внутри всё оборвалось…


Ставь ❤️ и читай продолжение!

Продолжение тут