Ой да во славном во граде во Кузнецке, на земле-матушке Пензенской, заводили речи звонкие правители да бояре тамошние, соловьями разливались о поддержке семей многодетных, о заботе царской да о почете великом. Да только сладки те речи лишь на свитках пергаментных, а как до дела доходит — оборачивается забота та полынью горькой, слезами материнскими да обидой детской, безмерной.
Захотели бы отцы да матери гнездо свое расширить, крышу над головой детушкам справить, ипотеку взять под поручительство государево — да бьются о стену каменную, ибо пуста мошна родительская, денег на первоначальный взнос да на поборы банковские вовек не собрать, так и живут в тесноте, обделенные. Пошли было к приказным избам за пособием малым, чтобы деток накормить-обуть, а писцы государевы на счетах посчитали, в закрома заглянули да и молвили: «Богаты вы, люди добрые, сверх меры зажиточны!» — да и отсыпали со щедрости своей великой аж по 109 рублей на душу, смех сквозь слезы, да и только.
А льгот-то в указах прописано — видимо-невидимо, рекой текут, да ни одна в жизни не работает, все на засов заперты, все для отчетов бумажных придуманы. Последнюю радость у малых ребятушек отняли: ни качели-карусели во дворе не скрипнут, ни в парке на аттракционе не прокатиться — все домики водяные, «Нептуном» да «Парусом» званые, да ледовая «Арена» белокаменная отвернулись от детей. На бумаге скидка висит, глаз радует, а на порог ступишь — щиплют и ущемляют, в глухие часы, в невостребованное время деток многодетных загоняют, будто изгоев каких, от общества отрезанных.
И смотрят ребятушки глазами чистыми, ласковыми, все косые взгляды приказчиков видят, все язвительные слова взрослых в сердечки свои маленькие складывают, и растет в них не дух здоровый, а горечь великая. Грустно да пусто в граде Кузнецке: площадки спортивные под замками тяжелыми сиротливо стоят, секции закрываются, и бредут малые детушки поздними вечерами домой во тьме кромешной по неосвещенным дороженькам, пока в палатах каменных чиновники новые сказы о демографии сочиняют.
Анонимно