на палец фамильное золотое кольцо с огромным рубином.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, любимая моя…
Арина посмотрела на рубин, который полыхал в лучах заходящего солнца, как костёр, потом подняла глаза на Никиту:
– Никита, – прошептала она. – Я очень сильно тебя люблю. Ты дал мне то, чего не мог дать никто другой. С тобой я почувствовала себя настоящей женщиной, желанной, любимой, единственной. И никакое время не сможет стереть из моей памяти твой образ.
– Ты как будто прощаешься со мной, – он прижал её к себе.
– Бабушка Голиндуха уже не раз говорила мне, что я должна остерегаться Велесовой ночи… Гроздья рябины утром принесла, чтоб они защищали меня от беды.
Он поцеловал её в губы и снова прижал к себе:
– Никто не сможет разлучить нас, любовь моя…
***
Мужики пришли к Никите на поклон поздним утром. Они привели Дюшу и стояли у крыльца, переминаясь с ноги на ногу, мяли в руках шапки. Староста Пахом вышел вперёд и низко поклонился.
– Барин, – сказал он. – Беда. Порешили разбойники нашего Никишку. С городу паренёк ехал, когда его настигли. Телегу пограбили, а его самого порешили. На старую лошадёнку не позарились, отпустили. Она дорогу до имения сама нашла. Мы к ней, а в телеге Никишка лежит: тёплый ещё и кровь из горла сочится. Близёхонько они где-то. Дюша лопочет что-то про Кривой овраг – вроде как там он пересвист чей-то слышал.
Дюша быстро закивал, забормотал что-то про Кривой овраг и два раза протяжно свистнул.
– Споймать бы, – заговорил снова тот же крестьянин.
Никита понял, о чём говорят мужики: вот уже два месяца как в их лесах объявилась шайка разбойников. Они грабили обозы, убивали людей. Присланные солдаты изловить их так и не смогли. Как почуют разбойники облаву, разбегутся по лесам, кто куда, в звериные норы прячутся, пойди, найди их. А намедни купца ограбили на большой дороге, к князю Мышанскому он направлялся. Всё забрали. А самого насмерть. И жену с двумя малыми детьми.
Никита потемнел лицом:
– Все, кто есть, на коней. Вам, Аверьян и Иван, разыскать солдат и привести их к нам. Лес уж облетел, по костру найдёте нас, али по крикам. Скажешь становому, что я сам в лес пошёл.
Мужики одобрительно загудели.
Наскоро простившись с Ариной, Никита вскочил на коня.
– Никита… – умоляюще протянула она к нему руки. – Береги себя…
Он наклонился и поцеловал её:
– Твоя любовь меня убережёт…
***
Только к вечеру, когда уж совсем стемнело, Никите удалось выследить шайку. Завязалась драка. Короткая, злая, жестокая. Вооружённый верной французской саблей, Никита дрался в первых рядах. Он наносил удары направо и налево, когда вдруг увидел главаря, метнувшегося к нему с длинным кривым ножом в руке. Лицо его было перекошено от злобы, глаза горели.
– Ермолай! – выкрикнул Никита.
Даже в темноте он узнал его сразу. Приказчик, верный пёс дяди. Тот, что выпрашивал прощение и ждал от него милости.
Ермолай усмехнулся.
– Я, барин. Али не чаял?
Он замахнулся ножом, но Никита оказался быстрее. Выбив нож из руки бывшего приказчика, он заломил ему руку за спину, и как раз в это время к нему подбежали мужики, разгромившие и повязавшие оставшихся разбойников.
– Мало грехов на твоей душе, что ли, – спросил его Никита, – раз ты в разбойники податься решил?
Как раз в это время на выручку графу подоспели солдаты, которых привели Аверьян с Иваном.
– Что ж ты, барин, – сказал Ермолай, когда солдаты надели на его ноги кандалы, собираясь везти в город. – Думаешь, споймал меня, и покой тебе будет? Просчитался ты, Никита Алексеевич. А вот Данила всё правильно рассудил. Он теперь у тебя в имении, спеши, ваша светлость. Только всё одно не успеешь.
Никита подошёл к нему, схватил за грудки и хорошенько тряхнул:
– Говори! Всё говори, как есть!
– Сжечь мы твоё имение порешили, – усмехнулся Ермолай. – И Арину твою тоже отправить на тот свет. Да Данила воспротивился, в свои полюбовницы взять её решил. Чтоб не сиделось вам больше в вашей беседушке. Сколь времени мы наблюдали за вами, а вам-то и невдомёк было…
Одним движением Никита смахнул голову Ермолая с плеч,