ала свой дом себе.
Когда вечером Глеб вернулся с работы, он первым делом заглянул в комнату сына, но увидел там пустую кровать и чистоту.
— А где Юля? — спросил он, проходя на кухню. — Что-то долго её нет сегодня.
Я стояла у плиты, помешивая суп.
— Не знаю, Глеб. Собралась и ушла. Даже не попрощалась.
Я наблюдала, как он ходит из угла в угол по гостиной. Он то и дело доставал телефон, набирал номер, слушал гудки, а потом со вздохом откладывал аппарат. Юля упорно не брала трубку.
— Да не волнуйся ты так, — сказала я, когда он в очередной раз пришел в кухню. — Она же взрослая. Наверное, одумалась, помирилась с родителями. Дома всё-таки лучше, чем по чужим углам скитаться. Перебесилась и вернулась к матери.
Я видела, что он хочет мне верить. Ему было удобнее верить в эту версию, чем копаться в причинах её внезапного исчезновения.
Конечно, я могла бы сказать ему правду. Могла бы рассказать про свой спектакль с украшениями, про её парня-уголовника, про её «учёт». Но кому она нужна, эта правда? Глебу она принесла бы только новую боль и разочарование в дочери, которую он так идеализировал в своих мечтах. А мне... мне эта правда могла стоить отношений с мужем.
Для меня было главное — результат. Я отвоевала свою территорию. Не позволила присосаться к нашей семье человеку, которого я совершенно не знала и который не испытывал к нам ничего, кроме потребительского интереса.
Да, я понимала, что у девчонки трудный период. Но в чём проблема? Если тебе плохо — иди и разговаривай со своей матерью. С человеком, который тебя кормил, одевал, лечил, когда ты болела. Иди к той, которая запрещала тебе общаться с отцом, и выясняй отношения с ней. Я-то тут при чём?
Я не мать Тереза. Для меня главное — моя семья. И если ради её сохранения мне пришлось прикинуться стервой — что ж, я готова нести этот крест.