(Не)критично | Искусство и культура

«Любовь – это…» – вкладыш, который мы начинали разглядывать прежде, чем пробовали саму жвачку. Для многих из нас эти рисунки неотъемлемая часть детства: два круглоголовых человечка, неизменно трогательных и уверенных, что все непременно кончится хорошо. Мало кто знает, что у этих героев были реальные прототипы.

Началось все в 1967 году в Лос-Анджелесе. Новозеландка Ким Гроув, путешественница с веснушками и длинными светлыми волосами, познакомилась на горнолыжных курсах с итальянским инженером Роберто Казали. Ким рисовала забавные сценки про падения на склоне, а затем стала дополнять рисунками записки для Роберто. Первой «подписью» стала она сама: веснушки, огромные глаза. Позже Ким рассказывала, что это был своеобразный дневник, где рисунки фиксировали, как растет чувство: круглая девочка – она, круглый мальчик – причина всех ее переживаний.

Дальше сюжет почти голливудский. Записки превратились в буклеты по доллару за штуку, и Роберто показал их американскому журналисту: 5 января 1970 года Los Angeles Times напечатала первый выпуск под подписью «Kim».

Название было неслучайным – в моду как раз входил роман Эриха Сигала «История любви» с его знаменитым девизом о том, что любить – значит не извиняться. Свой ответ Ким дала два года спустя одной панелью: «Любовь – это… уметь извиняться». Она стала самой знаменитой в серии. Вскоре комикс печатали в пятидесяти странах, а в пике популярности он приносил автору миллионы в год.

В 1975 году у Роберто нашли рак. Ким передала ежедневные выпуски английскому художнику Биллу Эспри; он рисует серию до сих пор. Роберто умер в марте 1976 года. Ему был 31 год. Перед этим супруги успели сохранить его биоматериал, и в июле 1977 на свет появился их третий сын Мило. Открытку с новостью Ким нарисовала сама: девочка из Love is… катит коляску. Сама Ким умерла в 1997 году.

А вы слышали эту историю про Love is…?

Русский парижанин, которого стоит запомнить.

Возможно, имя Константина Кузнецова вы слышите впервые. Но в Главном штабе Эрмитажа открылась выставка, после которой оно вряд ли выветрится из памяти.

Начнем с биографии. Сын нижегородского купца, Константин Кузнецов (1863-1936) мог бы продолжить семейное дело. Однако на Французской художественно-промышленной выставке 1896-1897 годов он увидел импрессионизм Клода Моне, и купеческие планы уступили место живописи. Судя по всему, семья возражать не стала.

Кузнецов отправился во Францию, учился у Фернана Кормона и поселился на Монпарнасе, в самом центре художественной жизни. Его работы были представлены в Национальном салоне, Осеннем салоне и Салоне Независимых, где они висели рядом с Сезанном, Гогеном и Матиссом.

Почему же его имя знакомо преимущественно специалистам, а для широкой публики все еще звучит как новое? Кузнецов обходился без галеристов и без маршана (торговца, который хранит и показывает работы художника). А без таких посредников наследие легко выпадает из истории искусства. Десятилетия картины берегли потомки в парижской мастерской.

Вернул их в культурное поле Фонд Константина Кузнецова, основанный в 2015 году предпринимателем и меценатом Андреем Щербининым. Сегодня в нем более 300 живописных полотен и свыше 100 графических работ. Но самое важное началось потом: архивы, уточнение биографии художника, атрибуция (подтверждение авторства), реставрация и восстановление провенанса, то есть «биографии» самой картины: кто ею владел и где она находилась.

В залах 437 и 439 Главного штаба обратите внимание на автопортрет, солнечные «Сосны и яблони в Керфани» и динамичный «Вид скал в Бель-Иль». Есть и эскиз «Рыбаки в Конкарно» к одноименной картине, которая имела успех в Салоне и была куплена французским государством. Поздние работы вроде «Моста искусств» и «Бретонского пейзажа. Сен-Люнер» заметно мрачнее. После войны и революции манера Кузнецова стала драматичнее, ближе к экспрессионизму.

Спустя сто лет у картин Кузнецова вновь знакомые «соседи» – работы мастеров, с которыми он когда-то выставлялся в Париже. Матисс представлен буквально в соседнем зале Главного штаба.

Выставка работает до 14 марта 2027 года, вход по билету в Главный штаб. К ней готовят книгу «Русский импрессионист в Париже».

Сериал «Амазонки русского авангарда» сосредоточен на портретах четырех художниц. 4 серии по полчаса – можно посмотреть за один вечер. Собственно, ровно так я и поступила.

С экрана Любовь Попова, Надежда Удальцова, Ольга Розанова и Наталья Гончарова рассказывают про свою жизнь. Опорой для этой речи (от первого лица) служат письма, дневники, фотографии и воспоминания современников. Между ними вставлены игровые сцены и комментарии экспертов.

Авторы сериала предлагают смотреть на авангард как на особый жизненный выбор, сделанный в непростое время. Любовь, материнство, утраты и исторические потрясения любят входить в мастерскую без стука.

Полчаса на каждую героиню, конечно, маловато для «полнокровной» биографии. Но объемно показать несколько поворотных моментов у создателей безусловно получилось.

Приятно и то, что нейросети в сериале ведут себя довольно скромно. Фотографии слегка оживают, но не пускаются в пляс. После документальных проектов, где генерация выходила на первый план, а результат был, скажем так, на любителя, эта сдержанность выглядит как хороший вкус.

Теперь два вопроса. Первый – арифметический: в названии «амазонки», в сериале их четыре, а традиция вообще-то насчитывает как минимум шесть (добавляем Александру Экстер и Варвару Степанову). Внятного объяснения, почему в сериале только четыре художницы, я не нашла. Можно предположить, что Степанова неизбежно потянет разговор еще и к Родченко, а парижская жизнь Экстер — отдельный большой сюжет. Но это лишь догадки.

Второй вопрос тоньше. Когда художница говорит «я», зритель охотно верит, что слышит ее собственный голос. Между тем серия о Гончаровой собрана из разных источников, среди которых присутствует литературный портрет Цветаевой и озорные фантазии Ильи Зданевича.

Граница между прямой цитатой, пересказом чужого свидетельства и авторским домыслом остается не вполне ясной (в художественной части серий). Это не отменяет достоинств проекта, но заставляет смотреть внимательнее.

«Трын*Трава» продолжает радовать широтой современного русского стиля. Даже не верится, что все это выросло из внимательного отношения к промыслам.

С 8 по 25 октября в Музее-усадьбе Муравьёвых-Апостолов проходит девятая выставка проекта. Более 80 авторов показывают керамику, текстиль, живопись, скульптуру и предметы интерьера. Признанные мастера, чьи работы уже есть в музейных и частных коллекциях, соседствуют с совсем молодыми авторами: кураторы Элина Туктамишева, Ирина Батькова и Светлана Попова выделяют несколько квотных мест для талантов из регионов.

Девиз проекта: «Традиции – это передача огня, а не поклонение пеплу». Красиво, но и обязывает. Огонь требует рук и свежих решений. Благоговейными вздохами тут не обойдешься.

Главный вопрос «современного русского стиля» следующий: где кончается осмысление культурного кода и начинается его декоративная эксплуатация? Здесь на него отвечает кураторский отбор: выставка задумана как срез года, то есть набор образов, которые волнуют авторов прямо сейчас.

О названии. В разговорной речи «трын-трава» означает «пустяк», «все равно», но в славянской мифологии это волшебное растение: найти его трудно, зато нашедшему оно дает невиданную силу и смелость. Трыном называли чертополох. Его стилизованный образ встречается в оберегах и орнаментах у разных народов, поэтому он стал логотипом выставки.

С 2025 года у проекта есть сателлит «Трын*Трава. Дети»: его авторам от 9 до 21 года. Во время выставки работает поп-ап магазин, проходят кураторские экскурсии и встречи с авторами.

В левом нижнем углу «Девочки с персиками» без малого 140 лет прячется крошечный жук. На печатной репродукции его почти не заметить: нужен оригинал в Третьяковке или фотография в высоком разрешении. Но стоит увидеть его однажды – и все, обратно «развидеть» уже не получится.

Как он там появился? Версия первая, самая респектабельная: жук как подпись. В 1888 году картину отправили на конкурс Московского общества любителей художеств – портрет получил первую премию, это документально подтверждено. А вот дальше начинается легенда: будто работы оценивали анонимно, под условными знаками вместо имен, и Серов выбрал жука. Знак, по легенде, потом закрасили – но краска со временем стала прозрачнее, и жук вернулся, как ни в чем не бывало.

История красивая – но ни регламента конкурса, ни протокола жюри с подтверждением правил анонимности никто не видел. Кстати, отдельно от жука на картине стоит и обычная подпись – «Сѣровъ 87» справа внизу. Если конкурс действительно требовал анонимности, это странное соседство: зачем художнику два знака? Может, подпись добавили позже. Может, правила были не такими строгими. Но это лишь добавляет загадочности.

Версия вторая, более озорная: дружеский розыгрыш. В Абрамцеве кипела жизнь, и кто-то из гостей мог подрисовать жука на холсте просто ради шутки. Версия обаятельная, но, увы, тоже без единого документа в подтверждение – только дух места, где такое было бы уместно.

Версия третья, и самая недоказуемая: будто у Серова была личная привычка прятать крошечные знаки на полотнах. Звучит романтично, но ни одно серьезное исследование эту привычку не подтверждает, это скорее всего миф.

Документально не подтверждена ни одна из версий: ни правила конкурса, ни чье-либо признание в розыгрыше. Есть только сам жук, упрямо проступающий сквозь краску, и наше желание объяснить необъяснимое.

Все хотят себе «насмотренность», но у кого она на самом деле есть?

Раскрою не самый страшный секрет: если за жизнь вы успели посетить десяток выставок и десяток музеев, определенная насмотренность у вас уже есть. Примерно как у человека, который ходит в спортзал два раза в месяц: он, безусловно, двигается, и какая-то форма у него, так или иначе, наблюдается.

Что же дальше делать с этим скромным богатством? Начнем с того, что насмотренность – это процесс, который длится всю жизнь. Она растет ровно настолько, насколько часто вы позволяете себе на ней «тренироваться».

По своей сути насмотренностьэто визуальный опыт и знания, которые накапливаются, когда вы смотрите: живопись, кино, архитектуру, даже рекламные вывески. Чтобы все это не осталось хаотичным насмотром без разбора, к просмотру стоит добавить изучение истории искусства, техник, стилей и тех критериев, по которым каждая эпоха сама себя оценивала.

И здесь важная деталь: насмотренность в современном искусстве и в классическом – это, по сути, два разных вида спорта. Я знаю блестящих экспертов по классике, для которых современное искусство – глухой лес, и наоборот. Так что не стоит смущаться, если Ротко вам ближе, чем Рафаэль, или наоборот.

Как и с залом, тут легко сорваться на середине пути. Три вещи помогают не бросить начатое.

Во-первых, разберитесь с мотивацией. Искусство устроено демократично: оценить его может каждый, независимо от диплома и стажа посещений. Но если вы все же решили осознанно наращивать насмотренность, значит, вам это для чего-то нужно – для профессии, для собственного удовольствия или просто чтобы на вечеринке не теряться перед очередным разговором об искусстве.

Во-вторых, ставьте выставки в расписание. В крупных городах России ежемесячно открываются десятки выставок, и в этом потоке легко утонуть, так и не попав ни на одну из них. Планирование заранее – ваш спасательный круг. Если выходные вы бережете для себя, выбирайте будний вечер: почти у каждого музея есть день, когда он работает до восьми-девяти, – но часы работы всегда проверяйте перед выходом из дома.

В-третьих, найдите компанию для обсуждений. У любого зрителя рано или поздно появляется собственное мнение – и чужой взгляд на ту же картину развивает вашу насмотренность быстрее, чем еще один одиночный поход в музей.

Фото: Иван Симонов. Жизнь простых геометрических фигур. 2025 // Коллективная выставка «Фрагменты нового концептуализма» в арт-пространстве «КУБ», сентябрь 2026

Как в Лениногорске советская мозаика «заговорила» с современным паблик-артом?

Бюро НОВЬ недавно завершило в Республике Татарстан проект «Нефтяной барбизон». В Лениногорске рядом с советской мозаикой «Союз труда и искусства» (1984, автор В. Я. Акимов) появились две новые работы. Первая – мурал Сергея Акрамова «Туган як» с цветущей яблоней, нефтяными качалками и сурком-байбаком в краснокнижном ковыле. Вторая – коллаборация Андрея Калугина и «Небесных рыб»: живопись и зеркальная мозаика на одной поверхности, которая, по словам авторов проекта, стала одним из первых таких примеров в российской уличной практике. Мозаику при этом отмыли и сделали центром ансамбля.

Проект стал разговором о человеке, природе и геологической памяти. Внизу работы Калугина и «Небесных рыб» видны отпечатки древних организмов, напоминающие о Девонском море. Зеркальная поверхность меняется вместе с небом, сезоном и положением зрителя, как вода, которой посвящена работа.

Я поговорила с куратором проекта Марией Ушаковой. Мы обсудили, как не «перекричать» наследие, почему для разговора о воде понадобилось зеркало, как жители Лениногорска повлияли на замысел и по каким признакам можно понять, что паблик-арт действительно «прижился» в городе.
е (д

Неуверенность в себе штука коварная. Она редко мешает работать, зато отлично умеет саботировать самую короткую часть процесса: когда работа уже сделана и остается лишь узнать, как ее оценили.

Убедительный тому пример есть в биографии Виктора Васнецова.

В 1867 году юноша из вятской семинарии, продав свои первые живописные опыты – «Жницу» и «Молочницу» (их разыграли в лотерее, а вырученные деньги стали билетом в новую жизнь), – добрался до Петербурга и подал документы в Императорскую Академию художеств. Экзамен по рисунку сдал [как позже выяснится] успешно.

Но дальше что-то пошло не так: Васнецов решил, что провалился, и ушел, не дождавшись официального решения. По одной версии, он не понял, что по семинарскому аттестату освобождается от остальных вступительных испытаний; по другой – сник под снисходительными взглядами, которые бросали на его рисунок, и просто не поверил, что его могли принять. Так или иначе, зачисленный абитуриент исчез, не оставив обратного адреса.

Год он провел, учась в Рисовальной школе Общества поощрения художников у Крамского. А когда все же решился попробовать снова и явился подавать заявление во второй раз, выяснилось, что он уже почти год как числится студентом.

Комментировать эту историю дело лишнее. Чуть ли не год потенциального академического образования Васнецов провел, будучи уверенным в обратном. То ли потому, что не понял процедуру, то ли потому, что не смог заставить себя прийти проверить результаты после снисходительных взглядов.

Своей мнительности он не изменил и позже. Крамской, наблюдая за вечно сомневающимся учеником, однажды сказал ему прямо: «Вас, голубчик, неуверенность портит. Уж очень вы скромный. А вы смелее будьте, дерзайте». И добавил, по воспоминаниям современников, что неуверенности Васнецову хватило бы на троих. Судя по тому, что Васнецов все же стал Васнецовым, совет пошел впрок. Хотя, зная его характер, подозреваю, что и после этих слов он еще какое-то время сомневался.

Есть в этой истории что-то до боли знакомое каждому, кто откладывал проверку почты после собеседования или боялся позвонить, чтобы узнать результат.

Открылась чудесная выставка про Алексея Пахомова в Галеев-галерее (Москва). Забрела я туда случайно, вышла очень радостная. И повод для радости был двойной. Пахомов – фигура из того ленинградского созвездия, что успело попробовать буквально все: авангардные эксперименты двадцатых, а затем и вполне «ортодоксальный» соцреализм послевоенных лет.

Путь его искусства был далеко не гладким – через переломы и вынужденные компромиссы – прежде чем оно превратилось в хрестоматийную классику.

А знаем мы Пахомова в основном не как живописца, а как автора тех самых узнаваемых с полувзгляда пионеров и октябрят из книг легендарного Детгиза – детища Маршака и Лебедева. Перед этими румяными героями стояла задача ничуть не скромная: строительство новой эры и обновленных общественных отношений.

Вот только сам художник с этой задачей справился «слишком хорошо», его дети были харáктернее, чем полагалось советскому подростку по канону. В конце 1930-х его раскритиковали за «неканоническую трактовку советского подростка».

Виновата, в частности, знаменитая правдинская статья 1936 года «о художниках-пачкунах» – заголовок, который сегодня можно цитировать в качестве интересного образца искусствоведческой брани. После этой кампании Пахомов постепенно оставил живопись и полностью сосредоточился на иллюстрации – спасительной бухте для тех, кому не повезло с «-измом» (хотя работал в книжной графике он еще с конца двадцатых).

Именно эту, менее известную сторону мастера и показывает выставка. Здесь – редчайшие живописные работы и впервые за столетие показанные эскизы монументальных росписей: лаконичная «Красная присяга» (1923) и причудливый «Хоровод детей всех наций» (1929). Обе росписи утрачены; сохранились только эскизы, по которым видно, как менялся язык художника. А довели они его до триумфа: панно «Дети страны Советов» в 1937 году получило Золотую медаль Всемирной выставки в Париже (в компании с Дейнекой и Самохваловым).

Экспозицию сопровождают монография о художнике и книга Сергея Смирнова «Товарищ ЧИЖ» – про Пахомова в детской периодике.

Выставка работает до 31 декабря.

Есть края, о которых я знаю лишь несколько фактов – и все они оказываются правдой лишь отчасти. Про Сычуань я знала, что там очень острая кухня, что там живет большая часть всех панд планеты, и что на карте ЮНЕСКО этот регион отмечен 5 объектами наследия. На неделе «Великолепная Сычуань – благодатный край», которая вчера торжественно открылась в Китайском Культурном Центре в Москве, выяснилось, что все три известных мне факта… Это в лучшем случае предисловие.

Протокольная часть вечера была вполне ожидаемой: подписали соглашение о культурном сотрудничестве, показали видеоролик о туризме – сыграли на традиционных сычуаньских инструментах, – а российская сторона «ответила» небольшим балетным номером. Все это важно, но по-настоящему интересным вечер стал там, где протокол кончился и начались руки мастеров.

Нематериальное культурное наследие – понятие обманчиво скромное. Оно про навык, который живет только пока его передают от человека к человеку. Как огонь, который нельзя законсервировать, можно только передать дальше.

Первое, с чем я познакомилась, это искусство сахарной живописи: мастер растапливает сахар и буквально рисует ложкой фигуры драконов, фениксов и птиц, застывающие за секунды. Мне, по счастливой скромности судьбы, досталась панда. Вполне логичный трофей для гостьи, знающей о Сычуани в основном по зоопаркам.

Дальше – новогодние гравюры: на резную печатную доску наносится краска, сверху накладывается лист бумаги с золотистыми вкраплениями. Получившийся оттиск мне вручили в качестве сувенира.

Был и мастер-класс по бамбуковому плетению. Напишу как есть: без постоянной подсказки мастерицы у меня получился бы не сувенир, а очень концептуальное абстрактное искусство. Движений там десятки, и каждое требует навыка и терпения.

Надеюсь, однажды доберусь в Сычуань лично. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, исчезает ли сахарная панда там так же быстро, как в Москве.