За Чёрным логом у нас берёза стоит. На ней, пониже развилки, вырезана буква «М». Теперь уж корой затянуло, но разглядеть можно.

Мы её Мишкиной зовём. И если кто дорогу спрашивает, так и объясняем: дойдёшь до Мишкиной берёзы, а там направо.

Это не просто название. Я вам расскажу.

Мишка к деду Егору на все каникулы приезжал. Родители в городе работали, а ему там летом и дня не сиделось.

Дед за неделю до его приезда начинал к калитке выходить. Мы подшучивали:

— Рано караулишь, Егор.
— Я погоду смотрю.

А сам всё на дорогу поглядывал.

Жил он один, суровый был, неразговорчивый. Но стоило Мишке приехать — из дома смех, на плите каша, во дворе велосипед вверх колёсами. Дед чинит, внук советует. Оба перемазаны.

С семи лет Егор брал его на каждую охоту. Ружьё нёс сам, Мишке отдавал сумку с едой. Однажды мальчишка всю колбасу на привале съел. Оставил деду хлеб и луковицу.

— Ты чего?
— Я думал, ты зайца добудешь.

Егор потом месяц эту историю рассказывал. Ругался для порядка, а сам сиял.

Букву на берёзе Мишка вырезал лет в десять. Они под ней обычно отдыхали.

— Это чтоб знали: я тут был.
— Берёза-то чем виновата? — поворчал дед.

Но нож забрал не сразу. Дал закончить.

А через два года, на осенних каникулах, у той берёзы с Егором беда случилась.

Мишка рассказывал: дед хотел кружку взять и вдруг мимо протянул руку. Потом сел боком, будто земля под ним наклонилась. Говорить пытается, а слов не разобрать.

Мальчишка укрыл его своей курткой, под голову сумку сунул.

— Я сейчас, дед. Только ты никуда не уходи.

До деревни километров пять. Прибежал в одном свитере. Влетел ко мне во двор и никак отдышаться не мог.

— Дед… там… у моей буквы…

Я место знал. Подняли мужиков, взяли одеяло, шесты. Мишку оставить хотели — куда там. Первым бежал. На мокром склоне упал, поднялся, даже коленку не посмотрел.

Егор был в сознании. Мишка перед ним на колени бухнулся:

— Я не бросил тебя. Я за ними.

Дед здоровой рукой вцепился ему в рукав. Стали перекладывать старика, а он всё не отпускал. Так и несли: четверо держат носилки, Мишка сбоку семенит, согнувшись.

С тех пор и повелось — Мишкина берёза. В тот вечер полдеревни у фельдшерского пункта стояло. Все знали, кто успел за помощью.

Дед выжил. Только правая сторона плохо слушалась. На охоту больше не ходил.

Родители Мишки по очереди приезжали, мы, соседи, помогали. А внук теперь не только каникул — каждой субботы ждал. Дрова носил, готовил, со временем и брить деда научился. Егор этого стеснялся больше всего.

— Сам бы я…
— Знаю. Голову подними.

Ещё семь лет им было отпущено.

Когда Егора хоронили, Мишка почти не плакал. Всё поправлял что-то: ворот рубашки, цветы, полотенце. Словно деду ещё могло быть неудобно.

А вечером я нашёл его у той берёзы. Сидит, держит дедову сумку. В ней термос, хлеб, варёные яйца. Собрался, как они всегда собирались.

Я рядом присел.

— Поешь, Миш.

Он достал яйцо, постучал о крышку термоса.

— Дед мне всегда чистил. Я уже из армии вернулся, а он всё одной рукой возился. Не отдавал. Говорил: «Ты опять со скорлупой съешь».

Попробовал улыбнуться — и не смог.

Я взял у него яйцо, очистил. Положил на кусок хлеба. Посидели до темноты. Потом вместе пошли домой.

Теперь Миша в городе живёт. Но дом дедов не продал. Приезжает, чинит понемногу, траву косит.

А у берёзы нашей все местные на привал останавливаются: охотники, грибники, ягодники. Мужики скамейку поставили, чтобы пожилым не на земле сидеть.

Так и говорят:

— У Мишкиной берёзы передохнём.

Новенькие спрашивают: почему Мишкина? Тут им и рассказывают про Егора и мальчишку, который успел за помощью.