"Ох уж эта осень, да даже у меня бывают печальное настроение и хандра, что все вылевается и в стихи. Но запомни это лишь плохой день, а не плохая жизнь....
И без печали бы мы незнали этот вкус радости ..."
Я возводил тебя, как строят храм,
Из веры, из надежд и из тепла.
Я доверял твоим скупым словам,
Не замечая, как сгорает мгла.
Ты был для маяка живой стеной,
Последним портом в штормовой ночи,
Казался мне вселенной и страной,
Где от любой беды найдут ключи.
Я рисовал в уме твой светлый лик,
Считал морщинки мудрости у глаз.
Я к чистоте твоей душой приник,
Не слушая свой внутренний наказ.
Ты говорил о чести и добре,
О том, как важно спину подставлять,
Когда другой сгорает на костре,
И никогда друзей не предавать.
И я шагал с тобой плечо в плечо,
Деля последний хлеб и сухари.
Я думал, наше братство горячо,
И жег свои ночные фонари,
Чтоб осветить тебе обратный путь,
Когда ты вдруг решишь свернуть с тропы.
Я так боялся в ком-то утонуть,
И не заметил своей же слепоты.
Но грянул день, обыденный на вид,
Когда потребовался главный взнос.
И твой фасад, что мрамором блестит,
Внезапно дал глубокую из розг.
Под краской, под сияньем сусальным,
Под сотней благороднейших речей
Открылся мир холодный и печальный,
Мир мелочных, расчетливых вещей.
Когда пришла пора платить сполна,
Когда беда вошла в мои врата,
Ты бросил лишь: «Такие времена»,
И запер дверь, не выдав и щита.
Ты просто отошел на два шага,
Сославшись на работу и дела,
И чья-то равнодушная рука
Мне в спину равнодушный нож вошла.
Ты не вонзал кинжал, не сыпал яд,
Твой метод был страшнее и больней:
Ты просто опустил потухший взгляд,
Став равнодушной тенью средь теней.
И в этой мертвой, вязкой тишине,
Где каждый звук казался оглушен,
Я вдруг увидел правду в вышине:
Мой светлый храм был просто миражом.
Я собирал осколки столько дней,
Сметая пыль с обугленных руин.
Чем был ты в мире памяти моей?
Холодный, одинокий властелин,
Что любит лишь сиянье алтарей,
Пока на них горит чужой огонь.
Ты из породы тех пустых людей,
Чью теплую не греет их ладонь.
Какое странное, глухое дно
Открылось там, где билось озерцо.
Я пил с тобой тягучее вино,
Не видя в нем прокисшее винцо.
Теперь я знаю цену громких фраз,
И как звенит пустая болтовня.
Ты предавал меня не в первый раз,
Ты предавал, не зная и меня.
Ты предавал ту общую мечту,
Что мы делили, глядя на закат.
Ты выбрал в жизни только пустоту,
Где каждый сам себе и друг, и брат,
И враг, и палач. В этой пустоте
Нет места тем, кто может доверять.
Ты растворился в будней суете,
Забыв, как больно рушить и терять.
Я не держу в душе слепую месть,
И не желаю сгинуть в злой беде.
Но горький опыт — это тоже весть:
Теперь я не доверюсь пустоте.
Пусть храм разрушен, пусть сгорел маяк,
Пусть ветер воет в рухнувших стенах.
Я сделал к одиночеству свой шаг,
Оставив прах на выжженных камнях.
Иди своей дорогой, светлый брат,
Играй в свою удобную игру.
Я этой пустоте ничуть не рад,
Но я сквозь пепел заново пророс.
Я строю новый дом из голых скал,
Из горькой правды, выжженной дотла.
Я слишком долго верил и искал
В пустом сосуде капли лишь тепла.
И без печали бы мы незнали этот вкус радости ..."
Я возводил тебя, как строят храм,
Из веры, из надежд и из тепла.
Я доверял твоим скупым словам,
Не замечая, как сгорает мгла.
Ты был для маяка живой стеной,
Последним портом в штормовой ночи,
Казался мне вселенной и страной,
Где от любой беды найдут ключи.
Я рисовал в уме твой светлый лик,
Считал морщинки мудрости у глаз.
Я к чистоте твоей душой приник,
Не слушая свой внутренний наказ.
Ты говорил о чести и добре,
О том, как важно спину подставлять,
Когда другой сгорает на костре,
И никогда друзей не предавать.
И я шагал с тобой плечо в плечо,
Деля последний хлеб и сухари.
Я думал, наше братство горячо,
И жег свои ночные фонари,
Чтоб осветить тебе обратный путь,
Когда ты вдруг решишь свернуть с тропы.
Я так боялся в ком-то утонуть,
И не заметил своей же слепоты.
Но грянул день, обыденный на вид,
Когда потребовался главный взнос.
И твой фасад, что мрамором блестит,
Внезапно дал глубокую из розг.
Под краской, под сияньем сусальным,
Под сотней благороднейших речей
Открылся мир холодный и печальный,
Мир мелочных, расчетливых вещей.
Когда пришла пора платить сполна,
Когда беда вошла в мои врата,
Ты бросил лишь: «Такие времена»,
И запер дверь, не выдав и щита.
Ты просто отошел на два шага,
Сославшись на работу и дела,
И чья-то равнодушная рука
Мне в спину равнодушный нож вошла.
Ты не вонзал кинжал, не сыпал яд,
Твой метод был страшнее и больней:
Ты просто опустил потухший взгляд,
Став равнодушной тенью средь теней.
И в этой мертвой, вязкой тишине,
Где каждый звук казался оглушен,
Я вдруг увидел правду в вышине:
Мой светлый храм был просто миражом.
Я собирал осколки столько дней,
Сметая пыль с обугленных руин.
Чем был ты в мире памяти моей?
Холодный, одинокий властелин,
Что любит лишь сиянье алтарей,
Пока на них горит чужой огонь.
Ты из породы тех пустых людей,
Чью теплую не греет их ладонь.
Какое странное, глухое дно
Открылось там, где билось озерцо.
Я пил с тобой тягучее вино,
Не видя в нем прокисшее винцо.
Теперь я знаю цену громких фраз,
И как звенит пустая болтовня.
Ты предавал меня не в первый раз,
Ты предавал, не зная и меня.
Ты предавал ту общую мечту,
Что мы делили, глядя на закат.
Ты выбрал в жизни только пустоту,
Где каждый сам себе и друг, и брат,
И враг, и палач. В этой пустоте
Нет места тем, кто может доверять.
Ты растворился в будней суете,
Забыв, как больно рушить и терять.
Я не держу в душе слепую месть,
И не желаю сгинуть в злой беде.
Но горький опыт — это тоже весть:
Теперь я не доверюсь пустоте.
Пусть храм разрушен, пусть сгорел маяк,
Пусть ветер воет в рухнувших стенах.
Я сделал к одиночеству свой шаг,
Оставив прах на выжженных камнях.
Иди своей дорогой, светлый брат,
Играй в свою удобную игру.
Я этой пустоте ничуть не рад,
Но я сквозь пепел заново пророс.
Я строю новый дом из голых скал,
Из горькой правды, выжженной дотла.
Я слишком долго верил и искал
В пустом сосуде капли лишь тепла.