ГЛАВА 10. ФИНАЛ

Рана оказалась не смертельной. Пуля прошла навылет, не задев кость. Доктор, старик с дрожащими руками, промыл рану, наложил повязку и сказал, что через месяц Дмитрий сможет встать. Через два — ходить. Через три — забыть.

Он не забыл. Ничего не забыл.

Он лежал в своей комнате в родительском доме и смотрел в потолок. За окном шумел сад. Пахло яблоками и мокрой землёй. Маменька приносила ему бульон и молча ставила на столик. Вера сидела рядом и читала вслух, но он не слышал слов. Только голос. Тихий, родной. Который не спасал.

На третью неделю пришло известие.

Вера вошла в комнату бледная, с письмом в руках. Она не плакала. Просто стояла в дверях и смотрела на брата. И он всё понял.

— Когда? — спросил он.

— Вчера, — ответила она тихо. — Ночью. Вскрыла себе вены. Доктор не успел.

В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то в саду упало яблоко. Глухо. Как крышка гроба.

Дмитрий закрыл глаза. И не сказал ничего. Только сжал одеяло так, что пальцы побелели.

Елизавета Андреевна. Лиза. Женщина, которая играла для него на фортепиано. Женщина, которая боялась, что всё это сон. Женщина, которая не выдержала позора.

Он лежал и вспоминал её руки. Её глаза. Её губы. Её тихий голос. И понимал, что теперь ничего не будет. Никогда. Ни-ко-г-да.

Через месяц генерал умер. Тихо, во сне. Говорили, от горя. Говорили, от старости. Говорили, от того, что не смог простить себе. Дмитрий не поехал на похороны. И никого не послал.

А ещё через две недели, когда рана затянулась, а силы вернулись, Дмитрий собрал вещи. Немногое: мундир, книги, письмо от маменьки, которое она написала ему ещё в полк. Он не прощался. Не хотел. Только обнял маменьку на крыльце. Крепко, долго. Она плакала и гладила его по голове, как в детстве.

— Куда ты? — спросила она.

— На Кавказ, — ответил он. — Служить.

Она не стала отговаривать. Знала, что бесполезно.

Вера проводила его до ворот. Она не плакала. Только держала за руку, долго, не отпуская.

— Дима, — сказала она на прощание. — Пиши. Хотя бы иногда.

Он кивнул. И ушёл.

Экипаж ждал на дороге. Он сел и не обернулся. Не потому, что не хотел. Потому что если бы обернулся, не смог бы уехать. А ему надо было уехать. Иначе он бы умер здесь. Тихо, как генерал. Как Елизавета. Как Павел.

Дорога шла на юг. Мимо полей, мимо лесов, мимо деревень. Мимо всей его прошлой жизни. Дни сменялись ночами, ночи — днями. Мелькали станции, лица, города. А он всё ехал и ехал. И чем дальше, тем светлее становилось небо. Тем ярче солнце. Тем острее воздух.

На Кавказе шла война.

Дмитрий прибыл в полк, когда уже цвели рододендроны. Горы стояли в дымке, высокие, неприступные, чужие. Пахло порохом и дымом. Где-то далеко, за перевалом, стреляли. Обычная жизнь. Обычная смерть.

Он принял эскадрон. В тот же вечер написал первое письмо маменьке. О том, что доехал. О том, что всё хорошо. О том, что не надо волноваться. И ни слова о том, что внутри у него пусто. Что жизни для него больше нет. Что он здесь только для того, чтобы искать смерть в бою. И однажды найти.

Прошло несколько месяцев. Бои, вылазки, ночи у костра. Он бросался в самое пекло. Шёл первым. Рисковал. Смотрел смерти в глаза. Но смерть не брала его. Словно чувствовала, что он её не боится. Или — что он ей не нужен.

Однажды, в тихую ночь, он сидел у костра и смотрел на звёзды. Такие же звёзды, как в Калуге. Как у пруда. Как в тот вечер, когда он стоял и чувствовал, что жизнь его разделилась на две части.

Он достал из кармана письмо. Старое. От маменьки. Ещё то, из полка. Чернила выцвели, бумага помялась. Он развернул его и прочитал в тысячный раз: «Приезжай. Отец сердит. Вера спрашивает. Я скучаю».

Он закрыл глаза. И впервые за много месяцев заплакал. Тихо. Беззвучно. Как ребёнок.

Наутро он повёл эскадрон в бой. И не вернулся. Пуля нашла его в самом центре схватки. В грудь. Прямо в сердце.