Первым ожил дверной звонок.

Электричества не было.

А звонок вдруг сказал:

— Др-р-р.

Пушок остановился на лестнице, занимая её почти целиком.

— Дома кто-нибудь есть?

Из темноты капнуло.

Потом ещё раз.

— Есть, — ответил за дом Колба. — Но человек немногословный.

Белаз посветил вниз. Луч выхватил облезлую стену, ржавые перила и табличку: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

— Нам можно, — сказал Гризли. — Мы уже практически родственники. Столько лет за эту жизнь переживаем.

Пушок шагнул на последнюю ступеньку и упёрся плечами в дверной проём.

Помолчал.

— Здание административное?

— Вроде бывшее управление, — ответил Белаз.

— Чувствуется. Уже на входе препятствия.

Он повернулся боком, втянул живот — скорее из уважения к архитектуре — и протиснулся внутрь.

Так начался их первый вечер на новом месте.

***

Осень стояла такая, что мокли даже вещи, которые никто не вынимал из рюкзака.

Дождь третий день просеивался сквозь голые тополя. Во дворе бывшего управления лежала вывеска с выцветшими буквами. Крыльцо заросло бурьяном, в окнах темнели пустые рамы. От прежней важности здания осталась только доска объявлений, где под мутным стеклом по-прежнему требовали соблюдать трудовую дисциплину.

Четверым русским бойцам предстояло обжиться в подвале.

Там оказалось несколько комнат, узкий коридор и бывший архив. На стеллажах уцелели папки с надписями «Хозяйственная часть» и «Разное». Содержимое «Разного» за прошедшие десятилетия превратилось в однородную пыль.

Зато потолок был крепкий. В дальней комнате не капало. А из маленького окна под потолком виднелась полоска двора.

После предыдущего ночлега это уже считалось недвижимостью с хорошими перспективами.

Белаз поставил сумку на пол.

— Здесь спим. В соседней готовим.

Пушок посветил на стол, заваленный бумагами.

— А здесь у нас столовая.

Надавил ладонью на край.

Стол качнулся.

Пушок подложил под ножку старый журнал.

Надавил ещё раз.

— Столовая принята в эксплуатацию.

Пушок был самым широким и тяжёлым из четверых. Когда он снимал разгрузку, казалось, в помещении стало на одного человека больше. Табуретки под ним переставали скрипеть: сразу переходили к молитве.

Позывной к нему прилип намертво.

Зато всё, что требовало осторожности, почему-то доверяли именно ему. Он мог вынести спящего котёнка в ладони размером с совковую лопату, ни разу его не разбудив. Мог зашить чужую перчатку так, что шов не натирал. И первым замечал, если кто-то сидел слишком тихо.

***

Белаз нашёл выключатель.

Колба поймал его за запястье.

— Погоди.

— Я аккуратно.

— Здесь аккуратно уже пробовали. В восемьдесят шестом. С тех пор никто не решился повторить.

Колба снял перчатку, посветил на стену и вздохнул с такой глубиной, будто ему доверили не проводку, а семейную тайну.

До службы он работал электриком. Позывной получил не за это: однажды трое суток берёг в рюкзаке стеклянную колбу для термоса, а потом сел на неё сам. Но к электричеству относился серьёзно.

— Что там? — спросил Гризли.

— Археология.

Из стены торчали провода. Над ними виднелись ещё провода. Сбоку уходил куда-то третий провод, назначение которого, судя по всему, было известно только покойному председателю местного хозяйства.

Колба оглядел потолок.

— Последний электрик отсюда, наверное, на съезд партии уехал. И не вернулся.

— Значит, дождались сменщика, — сказал Белаз. — Осилишь?

Колба посмотрел на мокрые рукава товарищей, на сумки, поставленные в лужу, на Пушка, который уже пытался пристроить на столе чайник.

— Осилю. Только сначала всё обесточим. И в щиток ко мне никто с советами не заглядывает.

— А с уважением? — уточнил Пушок.

— С уважением можно из другой комнаты.

***

Сначала Колба нашёл ввод, убедился, что можно безопасно работать, и объявил:

— Старую проводку оставляем историкам. Нам сделаю отдельный свет и зарядку.

— И чайник? — с надеждой спросил Пушок.

Колба посмотрел на него.

Пушок вздохнул:

— Понял. Размечтался.