Были и другие истории. Если бы в травмпункте сообщали в полицию…

Были и другие истории. Если бы в травмпункте сообщали в полицию каждый раз, когда привозят ребёнка с травмой, на меня, наверное, завели бы уголовное дело. Но ведь это были не побои. Это была жизнь моих активных детей: когда болезни наконец отступали, они тут же придумывали себе новые проблемы. То вывих, то сотрясение, то ещё какая‑то детская авария. И каждый такой случай добавлял мне ещё одну седую прядь. Потому что сколько бы страхов ни давило на меня, сколько бы седых волос ни появлялось, я не должна была лишать своих детей детства, активного и полноценного, не только потому чтобы им было что вспоминать, а потому что в череде бесконечных больниц ты не знаешь, сколько ещё таких моментов радости даст Господь твоему ребёнку, будут ли они ещё или завтра очередная болезнь лишит этого раз и навсегда.

Полноценная жизнь моих детей — живая, беспокойная, наполненная радостью, а не больницами. Да, иногда она, к сожалению, приводила в травматологию, но она была именно полноценной: с падениями, с синяками, с тем самым шумом и беготнёй, без которых детство и не детство вовсе. И потому она была бесконечно дорогой для нас. Мне запоминалась каждая минута счастья — каждое «мама, смотри!» и каждое «мама, всё хорошо».

Болезнь одних детей не снимала с меня материнских обязанностей перед другими. Всем, несмотря на проблемы, нужна была мама, её внимание и забота. Всё нужно было успеть: больницы, дети, дом, работа — и просто не развалиться по дороге, не сойти с ума.

Иногда я злилась. Не потому, что любила детей меньше, а от бессилия, от непонимания, что будет дальше. Я ругалась с Господом, просила: «Отдай мне их болезни, только пусть дети будут здоровы». Просила отдать мне всю боль, лишь бы у них ничего не болело, лишь бы дыхание было ровным, а сон — спокойным.

Я не просто ревела — я выла по ночам от бессилия и страха. Вся эта боль прошла сквозь моё сердце без анестезии. И именно ради детей мне приходилось учиться не показывать никому свою боль, свои слёзы и страхи. Детям нельзя было видеть, как мне тяжело.

К сожалению, своего человека, с кем можно было эту боль просто выдохнуть, кто мог просто обнять и сказать: «Мы справимся», — не было рядом. Даже когда формально у меня был муж, я всё равно оставалась одна с больным ребёнком на руках — я, ребёнок и болезнь. Но сейчас я точно знаю, что с нами был Бог. Он был в каждом мгновении, в каждой случайности, когда болезнь распознавали вовремя, когда случайно попадали к нужному врачу, когда казалось, что выхода нет, а он вдруг появлялся.

Все эти больницы и ночи без сна приучили меня держать всё в себе, и мне до сих пор трудно делиться своей болью даже с очень близкими людьми. Но это научило меня слушать людей и чувствовать чужую боль, особенно если эта боль касается детей.

Вчера Господь снова показал мне каждую пройденную болезнь, каждое замирание материнского сердца. Не как наказание, а как напоминание: посмотри, через что ты прошла и не сломалась. Посмотри, насколько ты богата. И сегодня я делюсь этим с вами, потому что этого захотел Отец. Потому что, когда рассказываешь, боль немного теряет свою власть, а память становится не грузом, а свидетельством: мы это прошли.

Каждый раз, когда я рассказываю, я заново проживаю каждую минуту: каждый крик, каждую слезинку ребёнка, каждый раз, когда приходилось спорить, умолять, настаивать. Это тяжело, и, наверное, сегодня добавится ещё пара седых волос. Но седину можно закрасить. А вот то, что ты прошла сквозь этот страх и не сломалась, — этого не смыть.

Сейчас мои дети здоровы. Они бегают, прыгают, смеются, учатся, иногда бунтуют в подростковом возрасте. Знаете, какая это тихая, огромная радость? На днях, вернувшись после работы домой, я начала ворчать, что дети что‑то за собой не убрали, а потом налила себе чай, выдохнула и поняла: это огромная радость в том, что они могут раскидать вещи по дому, не помыть за собой посуду, хулиганить и безобразничать. Радость в том, что они просто есть, что они живые. Что они могут вести полноценный образ жизни,