🕯МОЙ СВЕТ🕯

Доброе утро, братья и сёстры, храм в г. Заринске

Хочется верить, что для всех, кто страдает от современного равнодушия — от этого холода, который заставляет отводить глаза, — путь исцеления возможен. Пусть это слово снова обретёт свой прежний смысл: пусть «равнодушие» станет не холодом, а той самой ровной, стойкой душой, которая не рассыпается в беде. Пусть оно переплетётся с добродетелью: не с показной правильностью, а с тихим, ежедневным умением видеть, отзываться, делать то, что можешь. Пусть каждый шаг навстречу чужой боли возвращает слову его настоящую силу — силу опоры.

Лука🫶
15.10.2026 г.

🕯РАВНОДУШИЕ🕯

Когда-то слово «равнодушие» означало ровную, стойкую душу — ту, что умеет стоять спокойно среди бурь, не теряя ясности и твёрдости. Это была не холодность, а внутренняя опора: способность не рассыпаться от страха, не метаться в панике, держать сердце ровным, чтобы быть опорой для других.

Сегодня мы вкладываем в это слово совсем другой смысл. Теперь «равнодушие» звучит как холод: как желание отвести глаза, не вникать, не чувствовать. Оно шепчет: «Не смотри, тебе будет больно», и мы закрываемся, чтобы сберечь себя. Но в этом укрывании сердце постепенно становится глухим — не потому что оно сильное, а потому что закрылось.

Можно ли исцелить современное равнодушие? Да. Но не через бесчувственность. Нельзя вылечить холод тем, чтобы стать ещё холоднее. Настоящее исцеление происходит иначе: не тогда, когда мы перестаём чувствовать, а когда перестаём прятаться от чужой боли.

Исцеление начинается с одного маленького, но очень смелого шага: не отводить взгляд. Увидеть. Сказать себе честно: «Я вижу, что тебе тяжело». Иногда этого достаточно, чтобы лёд внутри треснул и снова стало слышно чужую боль.

И вот когда мы уже не закрываемся, когда сердце снова научилось замечать, тогда и появляется то, что называют добродетелью. Только не как громкое слово и не как список «правильных» поступков, а как самые простые дела, которые мы делаем, потому что не смогли пройти мимо. Добродетель — это и есть цепочка таких шагов: увидеть, не прятать сердце, сделать то, что по силам.

Когда ты едешь в детский дом. Надеваешь костюм Снегурочки или другого персонажа из сказок, устраиваешь праздник, ведёшь игры. Смеёшься вместе с детьми, стараешься дать им хоть час сказки. И при этом внутри всё сжимается: каждый ребёнок заглядывает в глаза и ждёт, что чудо случится, что сказка останется навсегда, что его заберут домой.

Ты держишь улыбку не потому, что тебе не больно, а потому, что именно сейчас от тебя зависит, будет ли у них хоть немного радости. В этом и живёт та самая «ровная душа» из старого значения слова: не как броня, закрывающая сердце, а как внутренняя твёрдость, которая позволяет не рассыпаться и быть светом там, где темно. Ты не обесцениваешь свою боль — ты просто не перекладываешь её на тех, кому и так тяжелее.

А когда праздник кончается, ты уезжаешь — и только тогда позволяешь себе выдохнуть. И слёзы приходят не от слабости, а от того, что ты не смогла стать глухой к их боли. Плачешь, потому что представляешь на месте этих деток своих детей. Ты думаешь: «Что было бы с моими, если бы им не хватило любви, дома, уверенности, что кто-то всегда будет рядом?» Эта боль — знак того, что сердце живо.

Прежде всего исцеление души — в поступках, в добрых делах. Не больших и не идеальных, а честных: сказать доброе слово, побыть рядом, помочь там, где можешь. Именно из таких дел и собирается добродетель — не как что-то отдельное, обязательно большое и удивительное, а как естественное продолжение твоего «я не прошёл мимо».

Об этом говорил апостол Иаков: «Вера без дел мертва» (Иак. 2:20). То есть настоящая опора рождается не в словах, а в шаге навстречу. Не в попытке заглушить чувства, а в том, чтобы, чувствуя, всё равно сделать доброе дело.

Достоевский знал: мера человека — в том, как он смотрит на того, кому тяжелее. Не отводит ли взгляд. Не прячет ли сердце. Именно в этом и проверяется доброта — не громкими словами, а тихим, честным участием.

Пусть добродетель будет не грузом обязанностей, а привычкой замечать и откликаться. Пусть она складывается из самых обычных вещей: улыбки, которую ты не пожалела, слова, которое вовремя сказала, минуты, которую просто посидела рядом.

Потому что исцеление от равнодушия — это не про то, чтобы ничего не чувствовать. Это про то, чтобы не закрываться от чужой боли — и делать маленький, честный шаг навстречу. Снова и снова.

несмотря на все последствия, которые ещё напоминают о себе.

Огромная благодарность в моём сердце Господу за то, что Он не оставил нас, что помогал на каждом шагу. Я знаю: что бы ни случилось, Он всегда был рядом. Как сказано в Послании к Евреям: «Не оставлю тебя и не покину тебя». Он шёл с нами через каждую бессонную ночь и каждый коридор больницы — и именно в этом была моя опора. За то, что сейчас мои дети не лежат, не катаются на инвалидном кресле, а живут, растут, ошибаются, учатся — полноценно и свободно. Испытания, возможно, ещё будут. Но я уже знаю: мы пройдём и их. Потому что мы уже прошли самое страшное. Думаю, Отец попросил меня рассказать свою боль всем вам, чтобы и вы научились видеть истинное богатство.

Лука🫶
13.10.2026 г.

Были и другие истории. Если бы в травмпункте сообщали в полицию каждый раз, когда привозят ребёнка с травмой, на меня, наверное, завели бы уголовное дело. Но ведь это были не побои. Это была жизнь моих активных детей: когда болезни наконец отступали, они тут же придумывали себе новые проблемы. То вывих, то сотрясение, то ещё какая‑то детская авария. И каждый такой случай добавлял мне ещё одну седую прядь. Потому что сколько бы страхов ни давило на меня, сколько бы седых волос ни появлялось, я не должна была лишать своих детей детства, активного и полноценного, не только потому чтобы им было что вспоминать, а потому что в череде бесконечных больниц ты не знаешь, сколько ещё таких моментов радости даст Господь твоему ребёнку, будут ли они ещё или завтра очередная болезнь лишит этого раз и навсегда.

Полноценная жизнь моих детей — живая, беспокойная, наполненная радостью, а не больницами. Да, иногда она, к сожалению, приводила в травматологию, но она была именно полноценной: с падениями, с синяками, с тем самым шумом и беготнёй, без которых детство и не детство вовсе. И потому она была бесконечно дорогой для нас. Мне запоминалась каждая минута счастья — каждое «мама, смотри!» и каждое «мама, всё хорошо».

Болезнь одних детей не снимала с меня материнских обязанностей перед другими. Всем, несмотря на проблемы, нужна была мама, её внимание и забота. Всё нужно было успеть: больницы, дети, дом, работа — и просто не развалиться по дороге, не сойти с ума.

Иногда я злилась. Не потому, что любила детей меньше, а от бессилия, от непонимания, что будет дальше. Я ругалась с Господом, просила: «Отдай мне их болезни, только пусть дети будут здоровы». Просила отдать мне всю боль, лишь бы у них ничего не болело, лишь бы дыхание было ровным, а сон — спокойным.

Я не просто ревела — я выла по ночам от бессилия и страха. Вся эта боль прошла сквозь моё сердце без анестезии. И именно ради детей мне приходилось учиться не показывать никому свою боль, свои слёзы и страхи. Детям нельзя было видеть, как мне тяжело.

К сожалению, своего человека, с кем можно было эту боль просто выдохнуть, кто мог просто обнять и сказать: «Мы справимся», — не было рядом. Даже когда формально у меня был муж, я всё равно оставалась одна с больным ребёнком на руках — я, ребёнок и болезнь. Но сейчас я точно знаю, что с нами был Бог. Он был в каждом мгновении, в каждой случайности, когда болезнь распознавали вовремя, когда случайно попадали к нужному врачу, когда казалось, что выхода нет, а он вдруг появлялся.

Все эти больницы и ночи без сна приучили меня держать всё в себе, и мне до сих пор трудно делиться своей болью даже с очень близкими людьми. Но это научило меня слушать людей и чувствовать чужую боль, особенно если эта боль касается детей.

Вчера Господь снова показал мне каждую пройденную болезнь, каждое замирание материнского сердца. Не как наказание, а как напоминание: посмотри, через что ты прошла и не сломалась. Посмотри, насколько ты богата. И сегодня я делюсь этим с вами, потому что этого захотел Отец. Потому что, когда рассказываешь, боль немного теряет свою власть, а память становится не грузом, а свидетельством: мы это прошли.

Каждый раз, когда я рассказываю, я заново проживаю каждую минуту: каждый крик, каждую слезинку ребёнка, каждый раз, когда приходилось спорить, умолять, настаивать. Это тяжело, и, наверное, сегодня добавится ещё пара седых волос. Но седину можно закрасить. А вот то, что ты прошла сквозь этот страх и не сломалась, — этого не смыть.

Сейчас мои дети здоровы. Они бегают, прыгают, смеются, учатся, иногда бунтуют в подростковом возрасте. Знаете, какая это тихая, огромная радость? На днях, вернувшись после работы домой, я начала ворчать, что дети что‑то за собой не убрали, а потом налила себе чай, выдохнула и поняла: это огромная радость в том, что они могут раскидать вещи по дому, не помыть за собой посуду, хулиганить и безобразничать. Радость в том, что они просто есть, что они живые. Что они могут вести полноценный образ жизни,

Диану поставили на учёт с почками одновременно с Анжеликой, только Диане тогда был всего годик. Я уже рассказывала, как летела ночью из Новосибирска в Томск в больницу к ребёнку. Как пьющий муж сообщил, что она не доживёт до моего приезда. Слава Богу, пусть и не с правильным диагнозом, но после курса антибиотиков стало легче. Позже мы наконец‑то попали к опытному врачу, которая вылечила девочкам почки. Более‑менее до десяти лет всё было спокойно. Тогда я даже начала верить, что самое страшное позади.

А потом Диана получила перелом позвоночника. И этот перелом аукается до сих пор, хотя ей уже девятнадцать. Снова больницы, обследования, снова врачи уверяли, что всё нормально, а ребёнку становилось только хуже. Тогда я уже делала те же обследования — МРТ, но в другой больнице. Там и выявили перелом. Только тогда было назначено лечение и реабилитация. Возможно, если бы тогда не потеряли эту неделю неверной диагностики, всё прошло бы без последствий, но увы.

Вова тоже начал болеть совсем малышом: в полтора года у него загноилось ухо, был гнойный отит. Ему делали промывания, «кукушку», пеленали, чтобы он не дёргался во время процедур. Ребёнок плачет, а ты держишь, потому что надо, потому что нужно лечить, потому что так будет лучше. Ты держишь ребёнка, а он кричит и вырывается. И то, что творится на душе, передать трудно. Это всё равно что когда кто‑то обижает твоего ребёнка: хочется порвать этого человека. А тут боль причиняют во благо. И ты стискиваешь зубы и терпишь. Это моральная боль, которая, наверное, сильнее любой физической. По крайней мере, для меня она была такой.

После всех этих процедур Вова даже родных боялся: ни тётю, ни бабушку не подпускал к себе, пугался любого взрослого. И ты просто держишь его, обнимаешь, шепчешь, что всё будет хорошо.

Следом за отитом — перелом ключицы, который трудно заметить у такого крохи, но который опасен своими последствиями. Знаете, я тогда училась на права и по счастливой случайности мы проходили травмы во время аварий, проходили этот перелом, и я поехала проверить свои подозрения — и они подтвердились.

После перелома начался долгий, изматывающий путь с кашлем, который выворачивал его наизнанку. С трёх до десяти лет мы боролись: ему ставили астму, удаляли аденоиды и гланды, думая, что причина там, но ничего не помогало. Семь лет лекарств, которые не лечили. И только каким‑то чудом, своим материнским чутьём, я догадалась, что это трахеит. Додумалась начать его закалять — и кашель наконец ушёл. Иногда самое важное решение приходит не от очередного врача, а будто изнутри, когда ты уже столько раз слышала «не то» и наконец слышишь правду.

Миша боролся с двусторонней вирусной пневмонией, когда ему было всего восемь месяцев. Он просто начал очень тяжело дышать. Я смотрела на него и боялась, что мой ребёнок задохнётся. Мы ещё не знали, что это, не знали, сколько дней впереди, сколько ночей без сна, сколько капельниц.

Когда пневмонию вылечили, ему было полтора года, и тут новая беда: его укусила собака. Я увидела, что рана на ноге начала гноиться, и сразу поняла: нас будут класть в больницу. Самое страшное — это не сама операция, а вот эти минуты за дверью операционной. Стоять и слушать, как твой ребёнок вопит на всю больницу от боли и страха, когда твоё сердце разрывается на части.

В начале лета этого года Мишу снова увезли на скорой — с подозрением на аппендицит. Буквально на днях прооперировали его крёстного по той же причине, и вот теперь в больнице оказался Миша. Знаете, в тот момент я молилась только об одном: чтобы врачи были внимательны, чтобы это не обернулось очередным кругом обследований и больниц на семь лет, а может и дольше. Господь благ и милостив: аппендицит не подтвердился. Правда, и рекомендации врачей не помогли. Помогло то, что когда‑то спасало Анжелику, когда у неё болел живот. Сейчас Миша полон сил и энергии, бегает и смеётся, и для меня это — самое большое счастье.

🕯СЕДИНА🕯

Я смотрю на седые локоны. У каждой из нас к определённому возрасту появляются эти пряди — будто тонкие нити памяти. Девчонки в любом возрасте стараются спрятать седину: закрасить, прикрыть. Я тоже иногда их крашу. Только краска смывается. А седина остаётся. И для меня эти седые волоски — не про возраст. Это напоминание о том, сколько раз я выстояла.

Это не только про мою личную боль. Про моё детство, когда я была болезненным ребёнком: аденоиды, гланды, почки… Про бесконечные больницы из‑за онкологии, про роды — про всё, что пришлось пережить. Но есть боль совсем другого рода — та, от которой по ночам ревёшь от бессилия. Та, когда твой ребёнок плачет от боли, а ты не можешь ему помочь.

Как страшно, когда слышишь: «Мама, лучше бы я умерла, мне не было бы больно». В этот момент мир сжимается до одной этой фразы, и ты не знаешь, как сделать, чтобы твоему ребёнку стало легче. Не знаешь, чем укрыть, чем заслонить, как забрать эту боль себе.

У моих детей болезни будто шли одна за другой. И самое страшное было даже не в самих болезнях, а в том, как долго мы не могли до них достучаться. Как нам снова и снова говорили: «Всё в порядке, перерастёт и всё пройдёт», будто не замечая того, что я видела каждый день.

Дима — мой старший. С самого рождения у него была водянка, и за ней нужно было постоянно наблюдать, корректировать, правильно пеленать — не упускать ни дня. Помню это чувство: ты ещё толком не знаешь, как быть мамой, а уже должна держать в голове столько тонкостей, столько тревог, столько «а вдруг». Слава Богу, к трём годам водянка прошла сама. Но уже в десять лет его увезли на скорой — и вырезали аппендицит.

Ну и в подростковом возрасте… мальчишки есть мальчишки. Рассечённые брови, разбитые костяшки — все эти пацанячьи травмы шли как будто отдельным списком. И каждый раз сердце замирало, потому что за любой такой ссадиной пряталась тревога: а вдруг не просто упал, а что-то серьёзное? Но я училась отличать его мальчишеские аварии от настоящей беды.

С Анжеликой всё началось, когда ей было два года. Нам долго ставили неправильный диагноз. Думали, что это обычная простуда, думали, что режутся дальние зубы. Кололи антибиотики: становилось чуть легче, а потом, как только переставали колоть, ребёнку снова становилось хуже. Ничего не помогало.
До сих пор не понимаю: как они по анализам не видели проблемы? Как можно было это пропустить? И только опытный педиатр наконец установила: проблема с почками. Тогда нас и поставили на учёт. Когда наконец ставят верный диагноз, это уже победа, потому что враг становится известен.

Стоило проблеме с почками хоть немного затихнуть, как появилась другая. В девять лет у Анжелики начались боли в животе. С этого момента потянулись семь лет настоящего кошмара.

Сколько раз мы катались на скорой с подозрением на аппендицит — уже не сосчитать. Нас увозили в больницу, осматривали, ставили но‑шпу, говорили: «Аппендицита нет» — и отправляли домой. А ребёнок продолжал кричать от боли. Снова и снова. Скорая — больница — домой. И так по кругу, будто мы застряли в одном и том же дне. Потом были горы лекарств, выпитых по неверному диагнозу. Утро, день, вечер — всё про график приёма таблеток. Ненужных таблеток, которые не лечили, а только добавляли новых побочек.

Я готова была спать на стуле в коридоре больницы, лишь бы быть рядом, лишь бы меня услышали. Лишь бы кто‑то наконец сказал: «Мы знаем, что с ребёнком». И только к шестнадцати годам всё наконец прояснилось: киста, которая столько лет была причиной этих болей, выросла настолько, что стала заметной на любом УЗИ. После операции мы смогли наконец забыть про эти боли. Семь лет неизвестности и страха — и один точный ответ, который пришёл, когда уже казалось, что сил не осталось.