Снова про суицид, но уже со стороны психиатрии. Здесь я работаю на…
Снова про суицид, но уже со стороны психиатрии. Здесь я работаю на детском отделении. У нас находятся детки до 15 лет. Основной контингент — олигофрения и задержка психического развития, поведенческие дети; замыкает тройку аутизм. Конечно, встречается и экзотика — вроде шизофрении, ОКР, биполярного расстройства, — но очень редко. Расскажу про поведенческие расстройства. Выборка здесь широкая: от «подрался, психовал, ушёл из дома, угнал машину, своровал» до… «живодёрства, попыток насилия и самоубийства». Расскажу про последних.
Усреднённый портрет — девочка‑подросток: истеричная, демонстративная, даже эгоистичная. Но бывают и парни. Чаще всего это возраст 13–14 лет — сложный возраст. Хотя встречались и помладше. Классика — таблетки, вены. Но бывало и «прыгнула с моста».
Был случай, когда всё начиналось с демонстрации и желания «заглушить эмоциональную боль» через селфхарм. Это было модным. Ей и самой казалось, что это просто игра. Она ничуть не отличалась от других — нам так казалось. Был азарт, юмор, жизнелюбие. Казалось, просто не та компания и сложный возраст сошлись. Нужно немного полечить.
Она поступила под 23 февраля. На левом запястье, до локтя, — 23 свежих пореза разной глубины. Смешливая. Я пошутила:
— Подготовилась!? Не поздравление ли это с праздником нашего заведующего?
У неё не было проблем с учёбой. Семья обычная: мама всегда рядом, папа приходит. Смартфон, друзья, школа. Не было и проблем с речью. Она любила читать. Поэтому после быстрой диагностики по моей части она вдруг пустилась рассказывать про свою жизнь. Я не перебивала. Мы общались легко, как подруги. Только я в халате, а мы — в психбольнице.
Это был не первый её опыт. Началось по совету подруги: сначала пробовала ножом, потом перешла на лезвие от точилки. Я машинально посмотрела на точилку, она кивнула.
— Стой! Но чтобы вытащить из неё лезвие, нужно как следует повозиться. Как это — «эмоциональные боли»? Они же в моменте. Пока ищешь, чем раскрутить, — всё пройдёт.
Вот тут‑то и крылось моё удивление: все эти «эмоциональные боли» она планировала заранее. С вечера разбирала точилку, лезвие аккуратно клала в пакетик, прятала в отдельный карман. Она знала, на каком уроке всё произойдёт. Знала с вечера. И это не про контрольную и не про злую учительницу. Отпрашивалась, шла в туалет, резалась, возвращалась на урок, смотрела, как кровь капает на тетрадь. Потом подходила к учительнице и всё показывала. Первый раз вызвали маму. В этот раз — психиатрическую скорую.
Чего добивалась?
— Было больно. Эмоционально.
Она ничем не отличалась от других. Была лёгкой, смешливой, «своей». Почти через год её не спасли. Отравилась таблетками.
Да, часто селфхарм «перерастают». Но некоторые заканчивают вот так — никогда не вырастают во взрослых. Остаются детьми навсегда.
Если ваш близкий в любом состоянии шутит или говорит про суицид, а тем более предпринимает попытки, — это сигнал срочно обратиться к специалистам: психологу и психиатру. Это может стоить жизни.
Берегите тех, кто рядом.
Усреднённый портрет — девочка‑подросток: истеричная, демонстративная, даже эгоистичная. Но бывают и парни. Чаще всего это возраст 13–14 лет — сложный возраст. Хотя встречались и помладше. Классика — таблетки, вены. Но бывало и «прыгнула с моста».
Был случай, когда всё начиналось с демонстрации и желания «заглушить эмоциональную боль» через селфхарм. Это было модным. Ей и самой казалось, что это просто игра. Она ничуть не отличалась от других — нам так казалось. Был азарт, юмор, жизнелюбие. Казалось, просто не та компания и сложный возраст сошлись. Нужно немного полечить.
Она поступила под 23 февраля. На левом запястье, до локтя, — 23 свежих пореза разной глубины. Смешливая. Я пошутила:
— Подготовилась!? Не поздравление ли это с праздником нашего заведующего?
У неё не было проблем с учёбой. Семья обычная: мама всегда рядом, папа приходит. Смартфон, друзья, школа. Не было и проблем с речью. Она любила читать. Поэтому после быстрой диагностики по моей части она вдруг пустилась рассказывать про свою жизнь. Я не перебивала. Мы общались легко, как подруги. Только я в халате, а мы — в психбольнице.
Это был не первый её опыт. Началось по совету подруги: сначала пробовала ножом, потом перешла на лезвие от точилки. Я машинально посмотрела на точилку, она кивнула.
— Стой! Но чтобы вытащить из неё лезвие, нужно как следует повозиться. Как это — «эмоциональные боли»? Они же в моменте. Пока ищешь, чем раскрутить, — всё пройдёт.
Вот тут‑то и крылось моё удивление: все эти «эмоциональные боли» она планировала заранее. С вечера разбирала точилку, лезвие аккуратно клала в пакетик, прятала в отдельный карман. Она знала, на каком уроке всё произойдёт. Знала с вечера. И это не про контрольную и не про злую учительницу. Отпрашивалась, шла в туалет, резалась, возвращалась на урок, смотрела, как кровь капает на тетрадь. Потом подходила к учительнице и всё показывала. Первый раз вызвали маму. В этот раз — психиатрическую скорую.
Чего добивалась?
— Было больно. Эмоционально.
Она ничем не отличалась от других. Была лёгкой, смешливой, «своей». Почти через год её не спасли. Отравилась таблетками.
Да, часто селфхарм «перерастают». Но некоторые заканчивают вот так — никогда не вырастают во взрослых. Остаются детьми навсегда.
Если ваш близкий в любом состоянии шутит или говорит про суицид, а тем более предпринимает попытки, — это сигнал срочно обратиться к специалистам: психологу и психиатру. Это может стоить жизни.
Берегите тех, кто рядом.