ЛАВРЕНТЬЕВ

Вечером пошёл гулять с Бренданом. Дождь, судя по всему, подписал с небом договор до завтрашнего обеда.

На улице темно. Осенние красоты ушли в ночную смену. Деревья стоят чёрными, как подгоревшие макароны. И только у фонарей видно, что они всё ещё жёлто-красные — фонари работают искусствоведами: подсвечивают только то, что достойно.

Пахнет мокрым асфальтом, прелыми листьями и мокрым Бренданом. Брендан пахнет отдельно — как существо, которое только что лично проверило все лужи района и осталось довольно.

Внимание работает в режиме сапёра: не наступить в лужу, не вляпаться в собачью какашку, которую не убрал хозяин-разгильдяй. Брендан тоже сапёр, но с научным интересом: ему надо обнюхать каждую мину и, если можно, поставить рядом свою.

Для поднятия настроения включаю Шуберта. Под Ave Maria и бесконечным дождём выходим на аллею. Фонари, ровная брусчатка, можно выдохнуть. Я выдохнул. И расслабился. Роковая ошибка.

Наступаю на ту самую брусчатку. Из-под неё, как из водяной пушки, вылетает столб воды и бьёт прямо мне в ляжку. Я в джинсах. Это важно. Если бы я был в шортах, я бы, может, и не так остро ощутил всю иронию мироздания.

И тут память услужливо подкидывает детство. Колготки. Мальчики меня поймут. Если случился конфуз, мокро с той стороны, куда был заправлен писюн. Сегодня я очень остро вспомнил эту народную гидродинамику: джинсы стали мокрыми именно там. Под торжественную Ave Maria. Шуберт, прости. Я не хотел.

С этого момента прогулка превратилась в забег. А что? Холодно. Мокро. Причём в самом неожиданном месте. В штанах образовался личный климат. Брендан, кажется, одобряет: наконец-то темп, достойный его лап.

Домой — сушить джинсы, достоинство и репутацию перед классиками. Ave Maria теперь ассоциируется не с молитвой, а с гидроударом в бедро. Спасибо, брусчатка. Спасибо, Шуберт. Спасибо, Брендан, что ты хотя бы не смеялся. Хотя кто тебя знает.

Вышел на улицу. В наушниках — Шопен, осенний романс. Воздух пахнет мокрой корой, прелыми листьями и чем-то металлически-свежим, будто небо только что протёрли влажной тряпкой. С неба падает то ли дождь, то ли изморось. Мелкая, назойливая, как бесконечный пульверизатор, который забыли выключить.

Деревья переоделись в жёлтое, красное, бордовое. Под ногами — не листья, а мокрое конфетти. Дороги блестят, как зеркала: фары, люди, зонты — всё плывёт в отражениях. Красиво, если не вспоминать, что ты тоже сейчас часть этого отражения, только слегка влажный.

Иду. Слышно, как шины шуршат по воде, как капли срываются с веток и бьют по асфальту. Слева — пруд. Маленький, почти лужа с амбициями. Но живёт там целая жизнь. Летом — рыбаки, сидят неподвижно, как памятники терпению. Поплавки дрожат на воде, а сами они молчат так, будто рыба может испугаться не только шагов, но и мыслей. Весной прилетают утки. Выводят утят, учат их плавать, растят, а потом улетают — чтобы вернуться снова. У них всё по расписанию: прилетели, выросли, улетели. Никаких дедлайнов, только инстинкты.

Пахнет тиной, мокрой травой и чуть-чуть — чьей-то ухой из будущего.

Дальше — фитнес-клуб. Окна во всю стену, свет горит, как витрина. Внутри люди бегут на дорожках и крутят эллипсы. Бегут и смотрят в окно: на проезжающие машины, на людей под зонтами, на мокрые улицы. Я иду мимо, мокрый и довольный, и думаю: одни бегут на месте, другие идут куда глаза глядят. И у каждого своя дистанция.

Сначала хотел сказать, как противно ходить по улице в такую погоду. Но начал писать этот текст под Шопена — и подумал: а вроде нормально. Мокро, но нормально. Даже хорошо. В наушниках ноктюрн, поверх него — шорох дождя. Всё это смешивается в странную, но честную симфонию.

Вот так и дошёл. От дома до студии всего десять минут прогулочным шагом. А под Шопена — вообще телепорт: вроде только вышел, и вот уже стоишь среди осенних декораций, будто рояль тебя перенёс. Отметил: красота, оказывается, окружает меня ежедневно. Кроссовки, правда, отметили другое. Они красоту не оценили. Их надо почистить.