Я купила его на блошином рынке за полторы тысячи. Продавец — старик в…
Я купила его на блошином рынке за полторы тысячи. Продавец — старик в ватнике — отдал мне его из-под прилавка, не выставляя на витрину, и сказал только: «Берите, он ждёт». Я тогда не придала значения. Плюшевый медведь был старый, с протёртым плюшем и одним глазом. Второй, как я решила, потерялся. Но когда я принесла его домой и села напротив на кухне, разглядывая, я поняла, что глаз — один. И он человеческий.
Не стеклянный, не пуговица, не бусина. Настоящий глаз: карий, с жилками на белке, с ресничками. Он смотрел на меня спокойно, как умеют смотреть только существа, у которых очень много времени.
Я хотела выбросить. Завернула в пакет, вынесла к мусорке. Утром он сидел на моей подушке. Пакет был на месте — я потом проверила, он лежал у контейнера и был пуст, аккуратно развязан.
Я отнесла его на работу. Оставила в ящике стола — мол, потом разберусь. В обеденный перерыв заглянула к себе в кабинет: мишка сидел на моём кресле. Спиной к двери. А когда я обошла стол и заглянула ему в лицо — глаз был на месте. Только теперь он смотрел не вперёд, а вверх, на меня.
Я перестала с ним разговаривать. А он, кажется, и не ждал. Но каждую ночь я стала слышать, как плюш шуршит по простыне — так тихо, будто кто-то поворачивает голову. Я включала свет. Мишка лежал там, где я его оставила. Но каждый раз чуть ближе к краю кровати.
Вчера я проснулась от того, что мне было тепло. Он лежал у меня на груди, прижатый к телу, как ребёнок, и его единственный глаз был у самого моего лица. Ресницы шевелились. Я слышала, как внутри плюшевой головы что-то щёлкает — как будто там, за стеклянной сферой, кто-то учится дышать.
Я попыталась встать. Он был тяжёлый. Не как вата и опилки — как человек. Я оторвала его от себя и поставила на пол. Он остался стоять. Стоял и смотрел на меня снизу — карим, внимательным, немигающим человеческим глазом.
Сейчас я пишу это в ванной, запершись. Дверь держится. Мишка сидит снаружи, у порога. Он не стучит. Он просто ждёт, пока я усну.
Не стеклянный, не пуговица, не бусина. Настоящий глаз: карий, с жилками на белке, с ресничками. Он смотрел на меня спокойно, как умеют смотреть только существа, у которых очень много времени.
Я хотела выбросить. Завернула в пакет, вынесла к мусорке. Утром он сидел на моей подушке. Пакет был на месте — я потом проверила, он лежал у контейнера и был пуст, аккуратно развязан.
Я отнесла его на работу. Оставила в ящике стола — мол, потом разберусь. В обеденный перерыв заглянула к себе в кабинет: мишка сидел на моём кресле. Спиной к двери. А когда я обошла стол и заглянула ему в лицо — глаз был на месте. Только теперь он смотрел не вперёд, а вверх, на меня.
Я перестала с ним разговаривать. А он, кажется, и не ждал. Но каждую ночь я стала слышать, как плюш шуршит по простыне — так тихо, будто кто-то поворачивает голову. Я включала свет. Мишка лежал там, где я его оставила. Но каждый раз чуть ближе к краю кровати.
Вчера я проснулась от того, что мне было тепло. Он лежал у меня на груди, прижатый к телу, как ребёнок, и его единственный глаз был у самого моего лица. Ресницы шевелились. Я слышала, как внутри плюшевой головы что-то щёлкает — как будто там, за стеклянной сферой, кто-то учится дышать.
Я попыталась встать. Он был тяжёлый. Не как вата и опилки — как человек. Я оторвала его от себя и поставила на пол. Он остался стоять. Стоял и смотрел на меня снизу — карим, внимательным, немигающим человеческим глазом.
Сейчас я пишу это в ванной, запершись. Дверь держится. Мишка сидит снаружи, у порога. Он не стучит. Он просто ждёт, пока я усну.