ни на минуту не прекращал молиться, призывая всевышнего о помощи, постоянно повторяя слова: «Господи! Прости меня грешного!»

Ему казалось, что эти слова волшебные, и через какое-то время они его спасут от недуга, а перед глазами постоянно возникали образы столетнего старца, старушки-заговорщицы и мальчика Коли из пионерского лагеря, которые, казалось ему, были теми магическими силами, которые могут изгнать любую болезнь из человека.
«Наверное, я сильно грешен на этой земле, ─ такие удручающие мысли постоянно одолевали Артёма. ─ Мне на этой земле нет и, наверное, никогда не будет той жизни, которой живет большинство людей». И всем своим телом, душой он чувствовал себя отрешённым, ненужным человеком, и мысли, которые постоянно не давали ему покоя даже во сне, вдруг словно стали перерастать во что-то ужасное, страшное и даже смертельное. Но ведь смерть, если ты сам себе наложил этот приговор, то там, на небесах, этот поступок не одобрят, и будешь ты всю жизнь существовать, да именно существовать, а не жить с этим клеймом в божьей жизни.

Здравые, объективные мысли и правильные рассуждения о реальной, настоящей жизни все-таки смогли остановить Артема от поступка, который ни один здравомыслящий человек не оценил бы положительно.

Его размышления, думы прервали шаги, которые он бы узнал из тысячи. Это были шаги его десятилетней дочери Светы, которая вернулась со школы. Она была подтянутая, сероглазая и очень похожа на отца. Войдя в комнату, упала на его впалую грудь, обнимая Артема, зарыдала:
─Папка! Ну, папка! Выздоравливай! Хватит болеть!
И начала лихорадочно трясти почти безжизненное тело отца. Потом она подняла голову и посмотрела на него мокрыми от слез глазами. В широко открытых глазах Светы он увидел жалость, и огромное сострадание, и большую любовь к нему. Артем смотрел на неё отрешенными серыми глазами, и хотел успокоить, и что-то сказать, но вдруг грудь сильно сдавило, будто железными тисками, сердце пронзила острая боль, и он впал в беспамятство...


Прошло десять лет. Артем Давыдович поднимается по ступенькам на капитанский мостик пассажирского лайнера "Николаев", капитаном которого его назначили год назад. До этого он ходил в моря Тихого океана на промыслы рыбы на маленьких катерах ─ сейнерах, а недавно доверили это огромное пассажирское судно.


Давыдович, так называют его моряки, невольно посмотрел вниз. Его взор упал на зеленовато-черное море, которое было встревожено моторами лайнера и бурно пенилось, образуя волны при очень тихом, почти застывшем море; а в тех местах, где оранжевые лучи уже взошедшего, утреннего, летнего солнца ярко освещали спокойную морскую стихию, разукрасилось различными цветами радуги.

Давыдович уже не был тем Артёмом, которым был десять лет назад, в те лихие девяностые годы.

Это был пятидесятилетний, выше среднего роста, плечистый мужчина, с обветренным, нош всё с тем же овальным лицом, с добрыми серыми глазами, в которых никогда не угасала искорка какого-то живого задора, и сейчас он поднимается на капитанский мостик. Такое он проделывает каждое утро, ровно в семь часов, чтобы помолиться.


Артем Давыдович до сих пор не знает и не может понять, какая неведомая сила спасла его тогда от явной гибели: может, слова, в которых была просьба Бога помочь ему, а может, дочь Света, которая, словно чувствуя страшную беду, вбежала и своими отчаянными детскими действиями, в которых так ярко выражалась огромная, ни с чем не сравнимая любовь к отцу будто подтолкнула его к новой жизни.

Но только после того незабываемого случая он стал постепенно выздоравливать и видеть жизнь совсем другой: температура как-то сразу пришла в норму, руки и ноги перестали деревенеть, начали слушаться, судороги постепенно исчезли, глаза засверкали той живучей искоркой, которая всегда была присуща Артёму.

Через несколько дней у Артема с женой Леной состоялся серьезный разговор:
─ Лена, ─ обратился Артем к ней, ─ я теперь на всю оставшуюся жизнь другой. И тебе советую покончить с этой выпивкой. Иначе у нас семьи не получится. А у нас така