Глава 26. Старик алтаец

Шины моей «жужи», как окрестили дети автомобиль, купленный мной на ночной трассе, шуршали по Чуйскому тракту. Великолепие гор не было для меня в это утро пампезным и пафосным. Красота была домашней, родной, настоящей. Вдоль дороги медленно шли коровы, некоторые из которых были с колокольчиками. Рядом с мышастой коровой то с одной, то с другой стороны пытался пойматься за вымя подрощенный тарбок(телёнок). Но его мать взбрыкивала ногой и не давала этому случиться. Наверное, именно так выглядит живой пример сепарации, когда ребёнку дают понять, что пора переходить на самостоятельное пропитание. В некоторых местах стояли кони и кивали большими головами то ли отгоняя мух, то ли здороваясь со мной. Их совершенно не смущало, что они стоят на проезжей части и препятствуют движению. Они дома. А вот большая часть водителей были здесь гостями и поэтому вынуждены сбавлять скорость и объезжать хозяев.

Я повернула налево, пропустив встречную машину, на «Аскатский» мост. После разговора с Рафаилом невозможно стало проехать мимо деревни, с которой началась моя любовь к Горному. Я медленно ехала по улочкам, и совершенно ничего не напоминало мне деревню моего детства. Родным осталось только название. Непередаваемая грусть наполняла сердце. Подъезжая к бревенчатому мосту без перил, я обратила внимание на указатель «р. Аскат». Наша Аскатка, подумала я, но ничегошеньки не напомнило мне, где мы купались в ней с моим двоюродным братом. Щемящая тоска по необратимому, невозвратному влекла к берегу Катуни. Только он ещё в немногих местах давал возможность ощущать причастность к этому месту.
Я сидела на камне и держала в руке крупные гальки. Как их обозначить? Инвесторы? Варвары? Или переселенцы? Но они уже здесь и уже застолбили свои участки… Высоко в небе кружил коршун. Похоже, что он тоже о чём-то грустил, издавая протяжный и громкий крик, который касался моей души.

Старик алтаец, проходя мимо меня, вдруг остановился. Его лошадь, которую он вёл за узду, тоже встала, фыркнув ноздрями.

— Что же ты, дочка, тейлегенге не отвечаешь? — старик смотрел то на меня, то на кружащегося коршуна.

— А что он говорит? — я подняла голову, наблюдая, как птица вычерчивает свои круги.

— Чий! Только вот и протяжно, и настойчиво. — Лошадь водила ушами, откликаясь на крик коршуна.

— Пиши, говорит…

— Пиши?! — казалось, моему удивлению не было предела.

— А ты чьих будешь?

— Суразакова.

— Сёок Чапты значит. — Его узкие глаза на испещрённом морщинами лице пристально сканировали меня, что я почувствовала себя неловко.

— Много в этом роду поцелованных Богом. Один Сазон Суразаков чего стоил. Или Борис.

Я знала о родственнике Борисе Владимировиче Суразакове. Он художник альпинист, который рисует с натуры свои пейзажи высоко в горах. У папы была его книга о нарисованных им картинах. Лично я с ним не знакома, но папа связь поддерживал.

— А Вы шаман? Раз понимаете, что птицы говорят.

— Я немало лет на земле прожил. Природа же она не молчит, её слушать надо. — Он вздохнул, а потом стал серьёзен и почти с досадой проговорил: — А истинных камов(шаманов) уже давно наша земля не видала. Последним, наверное, и был Прокопий Темдеков, только он решил от дара отказаться. И духи поразили его. Доктора шизофрению признали. А он так и просидел 10 лет отрешённый от мира.

Сказанное стариком не укладывалось в моей голове. Зачем нужно было отказываться от дара? Сейчас чуть ли не каждый третий эксперт называет себя учеником алтайских шаманов. Словно прочитав мои мысли, старик продолжил:

— Духи кама сами выбирают. И не известно ещё, что это — дар или проклятие. Сакральные знания человека одержимым делают. Он в бубен бьёт и как айу(медведь) кайем(горловым пением) поёт.

Целый ряд новых слов, которых я не знаю, сбивали меня с толку, и я не совсем понимала, о чём речь, лицо алтайца выглядело задумчивым и серьёзным.

— Простите меня, пожалуйста, я хоть и Суразакова, но не знаю алтайского языка. Не могли бы Вы по-русски рассказать про школы шаманов?