ЛИТЕРАТУРА ОБ СВО
Писатель-фронтовик Дмитрий Филиппов высказал мнение, что для литературы о текущей войне нужны новые имена:
— Те, талантливые авторы, которые писали с 22 года, а кто-то и с 14-го, глубоко травмированы этой войной. Мы видели столько грязи и крови, что не сможем создать новый миф. А государству нужен, в первую очередь, новый миф об этой войне.
Насколько понимаю, в ответ на эту простую мысль Дмитрий получил немало возражений и чуть ли не упреков.
В целом, разделяю позицию Филиппова — с несколькими оговорками.
Дело не в государстве, а в самой природе литературы. Мы называем действующих лиц художественных произведений героями, хотя абсолютное большинство из них ничего особо героического не совершает. И это не казус и не случайность.
Литература началась с воспевания подвигов, героев и побед. Здесь можно вспомнить «Эпос о Гильгамеше», «Илиаду», всю рыцарскую литературу, русские былины о богатырях, «Задонщину» и многое другое.
Главным отличием художественной литературы от документальной многие считают наличие вымысла. Но это не так.
Художественная литература в первую очередь — стремление к обобщению, сведение к типу и символу.
Наши великие классики второй половины 19 века, которые кое-что понимали в искусстве прозы, оценивали произведения друг друга не по красотам стиля, а за умение показать новый общественный тип людей.
Ванька Жуков, пишущий письмо на деревню дедушке, становится символом всех обездоленных мальчишек, отданных в обучение. Вишневый сад стал символом для всех ситуаций слома эпох.
Воспевание героев призвано сделать идеал мужества примером для подражания — типовым поведением на войне.
Исходя из сказанного, думаю, что дело не в новых именах, а в понимании — что есть литература.
Шолохов участвовал в Великой Отечественной в качестве корреспондента «Правды» и «Красной звезды». Это немало, но всё же не то, что постоянно участвовать в боях.
Но Шолохов лучше многих других понимал суть литературы и мощь символа. Он знал, что для показа трагедии войны не обязательны десятки и сотни персонажей — достаточно судьбы одного человека. Поэтому одноименный рассказ Шолохова не уступает по силе самым выдающимся произведения о Великой Отечественной — пусть те и написаны людьми, хлебнувшими войны куда гуще и полнее, чем военный корреспондент одной из центральных газет.
Желание фронтовиков рассказать, как было на самом деле, понятно. Такие книги тоже нужны и важны. Однако окопная правда сама по себе вряд ли может стать массовым чтением с долгой судьбой. И обижаться на равнодушие читателей право же не стоит: достаточно прочесть одну-две-три книги с окопной правдой, чтобы понять, что она из себя представляет. Прочтение еще десяти подобных книг добавят деталей и нюансов о конкретном месте боевых действий и конкретном подразделении, но суть окопной правды не расширят — так или иначе она будет повторяться.
Упомянутые Дмитрием Филипповым кровь и грязь как таковые не препятствуют созданию мифа об этой войне. Дело в организации материала.
Рассказать о том, как брались Соледар, Часов Яр или Авдеевка, как проходили боевые действия, как снабжались войска, как вели себя отдельные командиры и солдаты и т.д. — задача, скорей, публицистическая, чем литературная.
Художественный подход подразумевает несколько иное: главного героя (или нескольких главных героев), его личную мотивацию, которая отличала бы его от других персонажей, драматургическое развитие событий и кульминацию.