Дмитрий Асташкин

=Деревни без названий: незакрытый счет войны=

В мемориальном комплексе "Жестяная Горка" под Новгородом стоит скульптура "Скорбящая мать". Платок сбился ей на затылок, рукой она закрывает ребенка от тех, кто пришел за ними. За ее спиной ворота сарая: просвет между створками складывается в крест. Здесь в 1942–1943 годах каратели убили не менее 2 600 человек. Поисковики в 2019 году подняли из этой земли останки 521 мирного жителя, из них 188 детей.

Рядом теперь стоят массивные черные металлические рамы в форме домов: контур стен и крыши. Четыре по краю площадки держат черные листы выше человеческого роста, внизу каждого — силуэт развалин. Листы глянцевые, в них отражаются березы и небо. Через центр идут еще рамы. Средняя пустая: в ней на тросе висит обрезок рельса — такими в деревнях бьют тревогу при пожаре.

27 октября здесь открывается мемориальная экспозиция "Сожженные деревни Новгородской земли". На листах белыми буквами — список. Район, под ним деревни: "д. Большой Латовец, д. Бор, пос. Волынка…"

Первая строка Волотовского района — "д. Веретье".

Немецкий отряд приехал к Веретью поездом, на разъезд Мяково, 20 февраля 1944 года. Жителей согнали в два дома и подожгли. Через 10 дней свидетельница, успевшая спрятаться в землянке, продиктовала следователю, что сгорело: 19 изб, 19 хлевов, 9 амбаров, 8 бань. Потом — кто сгорел: 39 человек, почти все с именами и возрастами. Под №26 записано: "Трофимова, новорожденная, 3 дня". Федор Трофимов уцелел: раненый, он выпал из окна горящего дома и уполз. Павел и Мария Трофимовы сгорели. Чья это была дочь, в протоколе не сказано.

У деревни на черном листе есть название. У девочки имени нет. Его не успели дать.

=Зал №600=

Через два года после Веретья, 26 февраля 1946 года, в нюрнбергском зале №600 свидетелем вызвали Якова Григорьева, крестьянина из Порховского района Псковской области. Советский обвинитель Лев Смирнов спросил, в какой деревне он жил до войны. "В деревне Кузнецове". — "Существует ли сейчас эта деревня?" — "Не существует".

Григорьев рассказал, как 28 октября 1943 года работал на току с сыновьями, Николаем и Алексеем. Немецкий солдат отвел их в крайний дом. Из окна Григорьев видел, как мимо гонят толпу, а в ней его жену и девятилетнего Петю. 19 человек поставили к стенке и стали стрелять из автоматов. Он упал после первого выстрела и лежал не шевелясь. Очнувшись, увидел мертвого 16-летнего Николая. Раненый Алексей окликнул отца: "Папа, вы живой?" Дом загорелся, отец и сын выбросились в окно и уползли. Во второй избе солдаты стреляли через порог, а потом подожгли ее. Мальчик, выскочивший оттуда, рассказал, что Петя "еще был жив и сидел под лавкой, зажавши ручонками уши". Жена Григорьева была на шестом месяце беременности.

Сколько лет было самой старшей жертве? "108 лет — старуха Артемьева Устинья". А самой младшей? "Четыре месяца". За что? Немецкий солдат объяснил это еще на гумне: соседняя деревня Максимово — "капут, и жители — капут, и вам — капут". Пояснил, "мол, у вас спасались партизаны". Но партизан, по словам Григорьева, в Кузнецове не бывало: "В деревне остались старые и малые".

Свою деревню Григорьев назвал по имени. Акты о сожженных деревнях Новгородчины и других областей России легли в материалы трибунала. Но в итоговых документах деревни становились числом: по данным Чрезвычайной государственной комиссии, на оккупированной территории СССР полностью или частично уничтожено 1 710 городов и более 70 тыс. сел и деревень. Поименного списка этих деревень нет до сих пор.

=Управлять страхом=

Многие деревни сгорели не в бою: жечь их было способом управления. Осенью 1941 года начальник штаба Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель объяснил, как удерживать огромную занятую территорию малыми силами: "Так как мы не можем следить за каждым, мы должны управлять при помощи страха". Жительница Идрицкого района вспоминала, как это выглядело с другой стороны: "По ночам горизонт багровел от зарева. Жгли деревни..."
Далее: https://tass.ru/opinions/28254701

=Иди и не смотри: что Егор Крид не увидел в фильме о войне=

Егор Крид снялся в клипе в одежде с переделанной афишей фильма Элема Климова "Иди и смотри" (1985 год). Певца обвинили в неуважении к памяти жертв войны, вещь убрали из продажи, юристы "Мосфильма" заявили, что разрешения никто не запрашивал. Сам Крид извинился и признался: "Фильм не смотрел и не слышал о нем". Один депутат предложил вместо наказания просто показать ему картину.

Когда-то этот фильм собрал почти 30 млн зрителей, и о нем спорили, можно ли вообще так снимать. История с Кридом показывает, что главного героя фильма, белорусского подростка Флеру, можно узнать по афише, даже не видя картины. Документы тех лет напоминают, как трудно было смотреть фильм.

В РГАЛИ, в папке с надписью "Климов Элем Германович", лежит стопка записок. Почти все — на листках в клеточку. Одни вырваны из тетради, и край у них неровный. У других сбоку круглые дырочки от пружины блокнота. Так пишут студенты на том, что оказалось под рукой.

В 1985 году эти листки передавали из зала Климову на обсуждении его нового фильма во ВГИКе. Режиссер говорил, что "выше хроники перешагнуть трудно". Из зала ответили аккуратным, почти школьным почерком: "Но ведь ваши художественные средства в этом фильме ограничиваются воспроизведением ужасов. А ведь это достаточно простой способ воздействия на зрительный зал". Кто-то писал крупно и быстро, с наклоном: "Многие (наши) люди тоньше, чем Вы о них думаете. И в будущем таких станет больше. Вы можете остаться безработным".

Одна записка написана на гладкой карточке, без клеток: "Подруга смотрит фильм с закрытыми глазами. Должен ли априорно талантливый человек создавать феерию зла? Я не утверждаю, я спрашиваю".

=Свидетель=
Слова "иди и смотри" взяты из Откровения Иоанна Богослова. Они звучат, когда Агнец снимает первые печати. После четвертой является конь бледный, "и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним". Иоанн смотрит не ради зрелища. В начале книги ему велено: "То, что видишь, напиши в книгу". Он свидетель.
Свидетелем был и соавтор сценария, белорусский писатель Алесь Адамович. Подростком он воевал в партизанском отряде, потом с магнитофоном объезжал сожженные деревни и записывал уцелевших. Его "Хатынская повесть" 1972 года открывается цифрами: в Белоруссии уничтожено больше 9200 деревень, в 600 с лишним из них убиты или сожжены почти все жители.

Почему писатель обратился к кино, он объяснял просто: "Я был в Лидице — убитой чешской деревне, а во Франции есть Орадур, и это известно всему миру, а про Хатынь никто не знает, хотя у нас сотни и сотни таких орадуров и лидиц. А проза — это проза, ее надо еще перевести, прочесть, да и кто читать будет..." Книгу можно не открыть. Фильм, как надеялся Адамович, увидят.

Перед конкурсным показом на Московском кинофестивале 9 июля 1985 года ("кстати, в день моего рождения", заметил режиссер) Климов говорил "Вечерней Москве": "Пойдет или не пойдет на него зритель? Мы мечтаем, что пойдет. Фильм требует от зрителя большой, напряженной работы души".

При этом он понимал, что смотреть будет тяжело. Позже он вспоминал, как сказал соавтору, что такой фильм вряд ли кто-нибудь сможет смотреть. Адамович ответил: "Пусть не смотрят. Мы должны это оставить после себя. Как свидетельство войны, как мольбу о мире".
Так в фильме уживаются два повеления. Название требует: иди и смотри. Соавтор разрешает: пусть не смотрят. Противоречия тут нет. Первое обращено к свидетелю, второе — к зрителю. Свидетель обязан увидеть, чтобы записать. Зритель вправе отвернуться. Свидетельство от этого не исчезает.

Далее: https://tass.ru/opinions/28251271