‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД

‎
‎Глава 11.
‎
‎Спустя три недели иллюзии о «недоразумении на пару дней» осыпались, как сухая штукатурка со стены старого здания. Офис архитектурного бюро и фонда «Облако» на девятнадцатом этаже больше не пах мармеладным счастьем и свежим кофе. В просторном, залитом солнцем холле стояла душная, тяжёлая тишина, которую то и дело взрывали истеричные телефонные звонки и тихий, непрекращающийся плач.
‎Накануне банк Родонии прислал официальное бумажное уведомление с синей печатью. Счета фонда были заморожены окончательно с формулировкой: «В связи с мерами по предотвращению финансирования недружественных государств и противодействию экстремистской деятельности». Антон три часа кричал в кабинете на управляющего банком, своего давнего приятеля, с которым они когда-то вместе играли в теннис по выходным. Но тот лишь прятал глаза, вертел в пальцах дорогую ручку и разводил руками:
‎— Антон, пойми, это не моё решение. Сверху пришла директива по всем филиалам. Если я сейчас вручную проведу твой транш в Уславию, завтра меня самого увезут отсюда в наручниках, а банк лишат лицензии. Сейчас всё жёстко. Забудь про этот центр. Спасай свой основной бизнес, пока до него не добрались.
‎А утром в офис пришли они. Матери.
‎Их было человек пятнадцать — тех самых, чей автобус Виталий развернул на трассе в первый день, и тех, кто должен был ехать в Долину Златогорья следующим рейсом. Женщины из разных городов Родонии сидели на стильных дизайнерских диванах «Облака», испуганно прижимая к себе бледных, притихших детей.
‎— Мария Андреевна, миленькая, ну сделайте же что-нибудь! Вы же всегда всё могли! — плакала молодая женщина из Ламары, баюкая на руках четырёхлетнего сына, у которого из-за прерванной терапии снова начали мелко подёргиваться веки. — Мы два года ждали этой очереди в Златогорье. У нас дома в поликлинике врачи рукой махнули, сказали — только у доктора Олега шанс есть на реабилитацию. Уславия же рядом, ну как же так? Почему автобусы не пускают? При чём тут наши больные дети?!
‎Маша сидела напротив них на коленях, прямо на ворсистом ковре, точно так же, как когда-то играла здесь в кубики с Кирой. Она держала этих женщин за холодные, дрожащие руки, у неё тоже слёзы капали, но внутри неё росла страшная, ледяная пустота. Она, выстроившая вместе с мужем огромную международную сеть спасения, сейчас была абсолютно, до тошноты бессильна.
‎— Мы ищем варианты, — сиплым, сорванным голосом в сотый раз повторяла Маша, заглядывая в полные отчаяния глаза матерей. — Антон сейчас в министерстве. Мы ищем обходные пути. Пожалуйста, не бросайте упражнения дома, делайте гимнастику, как Олег учил... Мы вас не оставим, честное слово, мы что-нибудь придумаем.
‎Но мамы смотрели на неё с глухим отчаянием, в котором сквозь горечь начинала проглядывать страшная правда — они понимали, что Маша бессильна. Не потому, что фонд не хочет помочь, а потому, что огромному государству Родония, развернувшему свои гигантские военные шестерёнки ради большой геополитической игры, не было никакого дела до пятнадцати больных детей в Ламаре, Елисбурге или Мирии.
‎Окно в их мармеладный мир закрылось. И на тяжёлый засов его закрыли свои же, в родной столице.
‎
‎
‎#пробапера@elenadefektolo
‎