ПсихоЛогика/Жизнь глазами дефектолога

‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
‎
‎Глава 12.
‎
‎В Долине Златогорья весна полностью вступила в свои права, но лавандовые дорожки в этом году никто не чистил — сухие прошлогодние ветки и свежая трава пробивались сквозь стыки каштановых досок. Белоснежный, воздушный корпус «Родонийского облака» изменился до неузнаваемости. Стеклянный раздвижной купол, под которым дети раньше ловили солнце и облака, теперь был изнутри наглухо зашторен плотной чёрной тканью. По уславийским правилам светомаскировки, ночью из окон не должно было пробиваться ни единого луча — чтобы свет не привлек внимание пролетающих над горами военных самолетов.
‎Внутри центра застряли восемь родонийских мам со своими детьми. Они оказались заперты в чужой стране: поезда на Мирию больше не ходили, самолёты не летали, а официальных гуманитарных коридоров в эту глухую горную провинцию никто не давал.
‎Прежняя беззаботная атмосфера лагеря испарилась. Больше не было весёлых вечерних костров и гитарных песен. Сам усатый Богдан ушёл добровольцем в ополчение Уславии ещё на вторую неделю войны, оставив в гараже свой трактор. Лошади в левадах теперь постоянно прядали ушами и тревожно фыркали, прислушиваясь к далёкому, глухому грохоту, который доносился из-за горизонта каждые несколько часов.
‎Доктор Олег и его жена Лена фактически переселились в корпус. Лекарств и специальных питательных смесей, которые раньше бесперебойно шли из Мирии, оставалось критически мало. Олег делил поддерживающие составы на микродозы, буквально на аптекарских весах высчитывая каждый грамм, чтобы растянуть запасы хотя бы ещё на неделю.
‎Но самым страшным голодом в долине стал не дефицит медикаментов, а невидимый яд, который война начала разливать в умах людей.
‎В один из вечеров на общей кухне центра, где мамы готовили еду, уславийская сотрудница фонда Галина, чей племянник погиб под обстрелом на востоке страны всего три дня назад, со стуком поставила тяжёлую кастрюлю перед родонийской мамой Татьяной.
‎— Ваша страна нас бомбит, — тихо, с клокочущей в горле яростью сказала Галина, глядя прямо в глаза ошеломленной женщине. — Ваши мужья туда идут с оружием. А вы тут сидите, наших лошадей кормите и наших врачей объедаете! Уезжали бы к себе в свою Мирию!
‎Татьяна вспыхнула, её лицо пошло красными пятнами, а из глаз хлынули слёзы:
‎— Да мой муж за забор фабрики не выходит, он обычный айтишник, он от страха за нас спит на таблетках! Мы эту войну проклинали с первого часа! Нам только дочку спасти... При чём тут мы?!
‎Доктор Олег, случайно зашедший на кухню за кипятком, резко встал между женщинами. Его лицо, иссушенное бессонными ночами, было жёстким как камень, а глаза потемнели.
‎— Тихо! — негромко, но так, что обе женщины мгновенно вздрогнули и замолчали, приказал он. — Слушайте меня сюда. В этом доме нет Родонии, и нет Уславии. В этом доме есть только больные дети и врачи, которые обязаны их спасать. Кто забудет об этом хотя бы на одну секунду — прямо сейчас соберёт вещи и уйдёт за ворота долины. Мне абсолютно плевать, у кого какой паспорт и какой флаг нарисован на вашей таможне. Здесь мы — люди. Понятно?
‎На кухне повисла звенящая, стыдная тишина. Слышно было только, как на плите булькает суп. Галина закрыла лицо краем фартука и плача навзрыд выбежала в коридор. Олег тяжело опустился на деревянный стул и с силой потёр виски. Он знал, что удерживать этот хрупкий мармеладный остров человечности внутри бушующего океана ненависти с каждым днём становится всё труднее. И если Антон и Маша из Мирии не придумают чудо, их «Облако» скоро просто задохнётся без воздуха.
‎
‎
‎#пробапера@elenadefektolo
‎

‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
‎
‎Глава 11.
‎
‎Спустя три недели иллюзии о «недоразумении на пару дней» осыпались, как сухая штукатурка со стены старого здания. Офис архитектурного бюро и фонда «Облако» на девятнадцатом этаже больше не пах мармеладным счастьем и свежим кофе. В просторном, залитом солнцем холле стояла душная, тяжёлая тишина, которую то и дело взрывали истеричные телефонные звонки и тихий, непрекращающийся плач.
‎Накануне банк Родонии прислал официальное бумажное уведомление с синей печатью. Счета фонда были заморожены окончательно с формулировкой: «В связи с мерами по предотвращению финансирования недружественных государств и противодействию экстремистской деятельности». Антон три часа кричал в кабинете на управляющего банком, своего давнего приятеля, с которым они когда-то вместе играли в теннис по выходным. Но тот лишь прятал глаза, вертел в пальцах дорогую ручку и разводил руками:
‎— Антон, пойми, это не моё решение. Сверху пришла директива по всем филиалам. Если я сейчас вручную проведу твой транш в Уславию, завтра меня самого увезут отсюда в наручниках, а банк лишат лицензии. Сейчас всё жёстко. Забудь про этот центр. Спасай свой основной бизнес, пока до него не добрались.
‎А утром в офис пришли они. Матери.
‎Их было человек пятнадцать — тех самых, чей автобус Виталий развернул на трассе в первый день, и тех, кто должен был ехать в Долину Златогорья следующим рейсом. Женщины из разных городов Родонии сидели на стильных дизайнерских диванах «Облака», испуганно прижимая к себе бледных, притихших детей.
‎— Мария Андреевна, миленькая, ну сделайте же что-нибудь! Вы же всегда всё могли! — плакала молодая женщина из Ламары, баюкая на руках четырёхлетнего сына, у которого из-за прерванной терапии снова начали мелко подёргиваться веки. — Мы два года ждали этой очереди в Златогорье. У нас дома в поликлинике врачи рукой махнули, сказали — только у доктора Олега шанс есть на реабилитацию. Уславия же рядом, ну как же так? Почему автобусы не пускают? При чём тут наши больные дети?!
‎Маша сидела напротив них на коленях, прямо на ворсистом ковре, точно так же, как когда-то играла здесь в кубики с Кирой. Она держала этих женщин за холодные, дрожащие руки, у неё тоже слёзы капали, но внутри неё росла страшная, ледяная пустота. Она, выстроившая вместе с мужем огромную международную сеть спасения, сейчас была абсолютно, до тошноты бессильна.
‎— Мы ищем варианты, — сиплым, сорванным голосом в сотый раз повторяла Маша, заглядывая в полные отчаяния глаза матерей. — Антон сейчас в министерстве. Мы ищем обходные пути. Пожалуйста, не бросайте упражнения дома, делайте гимнастику, как Олег учил... Мы вас не оставим, честное слово, мы что-нибудь придумаем.
‎Но мамы смотрели на неё с глухим отчаянием, в котором сквозь горечь начинала проглядывать страшная правда — они понимали, что Маша бессильна. Не потому, что фонд не хочет помочь, а потому, что огромному государству Родония, развернувшему свои гигантские военные шестерёнки ради большой геополитической игры, не было никакого дела до пятнадцати больных детей в Ламаре, Елисбурге или Мирии.
‎Окно в их мармеладный мир закрылось. И на тяжёлый засов его закрыли свои же, в родной столице.
‎
‎
‎#пробапера@elenadefektolo
‎

вернётся на круги своя. Ведь не могут же они просто взять и закрыть проект, который спасает детские жизни?
‎На второй день Маше чудом удалось пробиться по видеосвязи к доктору Олегу в Златогорье. Картинка сильно сыпалась цифровыми квадратами, звук запаздывал на несколько секунд. Олег сидел в своём кабинете внутри белоснежного корпуса «Родонийского облака». За его окном всё было тихо и по-весеннему солнечно, лаванда стояла нетронутой, горы синели вдали. Только лицо доктора казалось постаревшим сразу на десять лет, а под глазами залегли чёрные тени.
‎— Машенька, Антошка, вы как там? В Мирии спокойно? — спрашивал Олег, всматриваясь в камеру.
‎— Олег, мы в порядке! Мы пытаемся пробить официальный гуманитарный коридор для нашего автобуса через министерство здравоохранения! — быстро, захлёбываясь словами и отчаянно жестикулируя, говорила Маша. — Мы сейчас найдём выходы, Антон уже звонит во все комитеты, подключил старых инвесторов. Это же бред, это через пару дней закончится, они договорятся! Вы главное держитесь там, ладно? У вас же есть запас лекарств и питания?
‎Доктор Олег посмотрел на неё сквозь экран ноутбука с такой бесконечной, мудрой и страшной жалостью, что Маша мгновенно осеклась и замолчала.
‎— Машунь... — мягко, как ребёнку, сказал доктор. — Лекарств и смесей у нас примерно на три недели, если экономить. Но дело не только в этом. У нас ведь прямо сейчас в центре остаются восемь ребятишек из Родонии, которые приехали в прошлый заезд. И их мамы. И они физически не могут уехать домой, понимаешь? Граница закрыта наглухо. А новые поставки реабилитационных составов из вашей Мирии... Боюсь, Маша, они больше не придут. Никогда.
‎Связь оборвалась, экран залило серым шумом.
‎Антон в этот момент медленно опустил трубку телефона, которую держал у уха. Он только что пытался зайти в личный кабинет банка, чтобы перевести очередной квартальный транш на счёт центра Олега в Уславию.
‎На экране компьютера перед ним горела короткая, сухая и абсолютно бездушная строчка: «Операция отклонена. Переводы в данном направлении временно заблокированы в соответствии с указом Центрального Банка Родонии от 24.02».
‎Они сидели посреди своей красивой, залитой утренним солнцем кухни, окружённые своими миллионными счетами, связями, дипломами и идеальными чертежами. И впервые в жизни они физически ощутили, как невидимая, гигантская и абсолютно глухая к человеческому горю стена государства опускается прямо между ними и теми, кого они поклялись защищать. Но они всё ещё продолжали судорожно повторять друг другу: «Это ненадолго. Это просто не может быть всерьёз».
‎
‎
‎#пробапера@elenadefektolo
‎

‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
‎
‎Глава 10.
‎
‎Двадцать четвёртое февраля застало Антона и Машу в их квартире в Мирии. Утро начиналось совершенно буднично: за окнами привычно шумел проспект, на кухонном столе пахло свежесваренным кофе и лежали распечатанные сметы на закупку новой партии немецких тренажёров для Златогорья. Специальный микроавтобус с очередной группой из двенадцати родонийских ребятишек и их мам должен был пересечь границу с Уславией примерно в полдень.
‎Первым зазвонил телефон Антона. Экран высветил имя: «Богдан Уславия».
‎Антон взял трубку, ожидая услышать привычный весёлый бас усатого прораба, но вместо этого из динамика донёсся странный, прерывистый шёпот, сквозь который пробивался далёкий, глухой гул — будто кто-то за много километров от него с силой выбивал огромный тяжёлый ковёр.
‎— Антон... Ты слышишь меня? — хрипел Богдан, связь постоянно заикалась. — У нас тут... бабахнуло где-то под утро со стороны границы. По телевизору говорят, аэропорт в столице закрыли. Вы автобус свой не пускайте пока. Тормози ребят, Антон. Что-то не то происходит, как будто с ума все посходили.
‎Антон нахмурился, непроизвольно улыбаясь от нелепости услышанного. Он поправил воротник халата и сделал глоток кофе.
‎— Богдан, ты чего, перепил вчера на дне рождения дочки? Какой аэропорт? Какие "бабахи"? У нас через три часа прохождение таможни согласовано, я лично документы проверял.
‎Но Богдан не ответил — связь оборвалась со странным, металлическим щелчком. Антон удивлённо посмотрел на погасший экран.
‎В этот момент в кухню быстро вошла Маша. Она держала в руках планшет, её лицо было бледным, а глаза — огромными от непонимания. На экране планшета одна за другой вспыхивали красные плашки экстренных новостных лент. Слова на дисплее казались набором случайных букв, которые никак не складывались в сознании: «Чрезвычайное положение», «Закрытие воздушного пространства», «Начало военной...».
‎— Антон, что это? — прошептала она, протягивая ему планшет дрожащими пальцами. — Это ошибка какая-то? Хакеры сайт министерства взломали? Что происходит?
‎— Конечно, ошибка, Машунь, — уверенно и спокойно сказал Антон, хотя внутри у него противно и резко заныло, прямо как тогда, в кабинете детского невролога в Мирии. — Успокойся, пожалуйста. Сейчас наши политики опять погрозят друг другу через экраны, к вечеру всё утихнет. В двадцать первом веке никто по-настоящему воевать не будет, это же экономический крах для всех. Не волнуйся, дай я нашему водителю Виталию наберу.
‎Виталий ответил сразу, на первом же гудке. Голос у него, всегда спокойного и флегматичного мужика, заметно дрожал. Позади него в салоне автобуса уже слышался нарастающий детский плач.
‎— Антон Михайлович, тут это... нас разворачивают, — тяжело задышал в трубку водитель. — Мы в тридцати километрах от пропускного пункта, на нашей, родонийской стороне. Дорогу перекрыли. Военная техника колоннами идёт вперёд, к границе. Очередь из легковушек сзади растёт — края не видно. Пограничники злые, никого не пускают, говорят в рупор: «Всё, мужики, кино окончено, разворачивайте машины, возвращайтесь по домам». Мамочки в салоне в панике, плачут, дети пугаются. Что мне делать-то? Куда их везти?
‎Антон медленно подошёл к окну и открыл створку. Внизу, на улицах Мирии, всё выглядело абсолютно так же, как вчера. Люди спешили на работу, покупали сигареты в киосках, прогревали машины на парковке, дворник лениво мёл тротуар. Город жил своей сытой, привычной жизнью. В голове никак не укладывалось, что где-то там, всего в нескольких сотнях километров, этот мармеладный мир, который они так бережно строили, только что с треском лопнул напополам...
‎Следующие три дня прошли в каком-то лихорадочном, сюрреалистическом полусне. Антон и Маша не выключали ноутбуки и телефоны ни на минуту. Они почти не спали и не ели. Они всё ещё были абсолютно, свято уверены: это временное безумие. Какое-то дикое, чудовищное недоразумение на границе, которое вот-вот разрешится дипломатами за столом переговоров. Ну день, ну два, ну неделя — и всё

‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
‎
‎Глава 9.
‎
‎Следующие пять лет стали временем, которое в годовых отчётах фонда позже назовут «Золотым веком», а между собой Антон и Маша звали временем абсолютного солнца. Проект «Облако» превратился в идеальный, работающий без единого сбоя, механизм международного добра.
‎Каждый месяц из Мирии в Уславию уходил специальный комфортабельный микроавтобус, оборудованный по чертежам Антона: с гидравлическими подъёмниками, мягкими ортопедическими креслами и встроенными экранами для мультиков. Финансирование текло полноводной рекой. Крупные родонийские бизнесмены и меценаты почитали за великую честь перевести процент от прибыли на счета «Облака» — это стало своеобразным знаком качества в деловой среде Мирии.
‎О фонде заговорили на самом высоком уровне. На развороте популярного уславийского журнала «Вестник культуры» вышла большая статья с броским заголовком: «Дипломатия сердец: Как память об одной маленькой девочке объединила два народа». На центральной фотографии Антон в пиджаке, Маша с растрёпанными ветром волосами и доктор Олег в своём любимом шерстяном свитере стояли на фоне белоснежного корпуса «Родонийского облака», широко улыбаясь и держа в руках символический деревянный ключ от долины. Родонийские телеканалы снимали документальные фильмы о Златогорье, показывая поразительные, почти невозможные результаты реабилитации: дети, которые в городских квартирах угасали на глазах, в Златогорье начинали самостоятельно держать ложку, делать первые шаги по каштановым настилам и произносить свои первые слова.
‎Это был настоящий мармеладный мир. Беззаботный, сытый, наполненный ароматом горной лаванды и шумом термального источника. Государства где-то там, наверху, могли вяло спорить в телевизионных студиях о таможенных квотах, пошлинах на транзит газа или политических союзах, но для «Облака» этих проблем просто не существовало. Фонд открыл официальные юридические представительства в обеих столицах. Таможенники на границе знали водителей автобусов по именам, пропускали их без досмотра за пару минут и всегда передавали через окно кабины большие коробки с конфетами для маленьких пассажиров.
‎Антон и Маша фактически жили на две страны. У них оставалась просторная квартира в Мирии, где они руководили выросшим архитектурным бизнесом, и маленький деревянный домик с синей крышей в самом сердце Златогорья, ставший их настоящим убежищем.
‎Они чувствовали себя демиургами, которые смогли перехитрить саму судьбу. Им казалось, что они построили что-то настолько прочное, чистое и святое, что ни одна земная буря, ни один человеческий закон не смогут это разрушить. Они создали идеальную систему, которая защищала самых слабых, и были абсолютно, свято уверены: мир, возведённый на фундаменте чистой любви и сострадания, будет стоять вечно!
‎
‎#пробапера@elenadefekto

‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
‎
‎Глава 8.
‎
‎Июль встретил Долину Златогорья оглушительным, звенящим стрекотом цикад и густым, сладким ароматом той самой лаванды, которую Маша вместе с Леной высадила вдоль центральных дорожек. Фиолетовые соцветия покачивались от горного ветра, и казалось, что вся долина дышит в такт этому мягкому движению.
‎Первый совместный лагерь фонда «Облако» собрал тридцать семей. Пятнадцать приехали из загазованных, шумных мегаполисов Родонии, включая Мирию, а ещё пятнадцать — из разных уголков Уславии.
‎В самый первый день взрослые держались обособленно, почти настороженно. Сказывалась не разница культур — они были похожи и понимали друг друга без переводчиков, — а глубокая, въевшаяся в подкорку зажатость людей, которые привыкли на родине прятать своих особенных детей от косых взглядов прохожих. Матери из Родонии тихо сидели на веранде нового корпуса, со страхом поглядывая на уславийских специалистов, а отцы сосредоточенно изучали чертежи пандусов, боясь завязать разговор.
‎Но дети разрушили эти невидимые барьеры за пару часов. Им не нужны были инструкции министерств, чтобы начать дружить.
‎Маша стояла у края деревянной левады, где доктор Олег проводил первый сеанс иппотерапии. На спине огромного, добродушного гнедого коня по кличке Буран сидел семилетний Егорка из родонийского Елисбурга. Его ноги, скованные тяжёлой спастикой, поначалу судорожно и сильно сжимали бока животного. Мальчик боялся высоты, его губы дрожали, а на глазах наворачивались слёзы.
‎Олег шёл рядом, плавно ведя Бурана под уздцы, и что-то тихо, напевно приговаривал на уславийском. С другой стороны коня подстраховывала Лена, бережно придерживая Егорку за пояс.
‎Через три круга случилось то, во что врачи в Мирии никогда бы не поверили. Спастика начала отпускать. Маленькие ножки Егорки расслабились, послушно повторив анатомическое движение спины коня. Мальчик осторожно разжал кулачок, дотронулся до густой, нагретой солнцем гривы Бурана и вдруг звонко, на всю долину, рассмеялся.
‎На деревянной скамейке у загона навзрыд заплакала его мама — женщина с серым от хронической усталости лицом, которая не видела улыбки своего сына последние три года. И тут же к ней со скамьи поднялась уславийская мать, чей ребёнок с точно таким же диагнозом ждал своей очереди, мягко, по-родному обняла её за плечи и молча протянула бумажный платок. В этот миг две женщины, выросшие под разными флагами, плакали об одном и том же. О своей боли и о своей внезапной, робкой надежде.
‎Вечером на большой поляне посреди долины разожгли огромный костёр. Богдан притащил гору сухих сосновых веток, которые трещали и бросали в звёздное небо горсти искр. Антон вместе с другими отцами из Родонии пёк в золе картошку, пачкая пальцы в саже и весело споря о тонкостях устройства автомобильных двигателей. Богдан достал гитару и запел тихую уславийскую песню о доме. Родонийские мужчины сначала молча слушали, а потом начали тихонько подпевать, на ходу улавливая простой и близкий мотив.
‎Дети в это время возились прямо на мягкой траве, устроив весёлую кучу-малу вместе с добродушными лабрадорами.
‎Маша смотрела на это пламя, на эти смеющиеся лица, на уславийских и родонийских родителей, которые подливали друг другу чай из огромного закопчённого термоса, и чувствовала, как из её собственного сердца уходят последние осколки ледяной стужи. Она прижалась щекой к тёплому плечу Антона, и по её лицу потекли слёзы. Но это были совершенно другие слёзы — очищающие слёзы абсолютного, мармеладного счастья.
‎Их Киры не было здесь физически. Но её короткая, хрупкая жизнь стала единственной причиной того, что прямо сейчас, в Долине Златогорья, тридцать других обречённых детей были защищены, счастливы и живы.
‎
‎#пробапера@elenadefektolo
‎

‎Итак, минутку внимания.

‎Если сегодня я на кого-то рявкну или просто начну истошно орать в лицо — не нужно вызвать экзорциста.
‎Я праздную!
‎
‎12 октября — Международный день вопля разочарования.
‎Идеальный праздник, созданный специально для нашей работы этой жизни.
Суть простая: открываешь рот и 30 секунд выдаешь ультразвук, чтобы сжечь весь накопленный стресс, дедлайны, тупые вопросы и общее недовольство этим миром.
‎Психологи говорят, это полезно для ментального здоровья.
‎Я согласна - это единственный легальный способ не сойти с ума.
‎Короче, если вы планировали сегодня выбесить меня — будьте готовы - я буду орать.

‎Объявляю общий сбор в комментариях.
‎Звук выкручиваем на максимум.

АААААААА! 👇
‎

‎ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
‎
‎Глава 7.
‎
‎Чертежи заняли всю просторную деревянную веранду дома Олега. Антон разложил огромные листы ватмана прямо на полу, придавив углы гладкими горными камнями, чтобы вечерний ветер не унёс его расчёты.
‎Каждую деталь нового корпуса они с Машей продумывали так, словно строили дом для своей Киры. Здесь не было места компромиссам. Полностью исключались любые ступени, пороги и резкие стыки покрытий — только пологие, плавно изгибающиеся пандусы из каштанового дерева с шероховатой поверхностью, чтобы колеса колясок не проскальзывали. Огромные панорамные окна спален смотрели строго на восток: Маша настояла на том, чтобы утреннее солнце заливало комнаты детей с первыми лучами.
‎Главной гордостью Антона стал стеклянный раздвижной купол над зоной гидротерапии. В холодные дни он удерживал тепло термального источника, а в тёплые — разъезжался в стороны по бесшумным направляющим, позволяя детям плавать прямо под открытым небом Златогорья.
‎— Слушай, Антошка, а если мы сделаем здесь, вдоль главного пандуса, живую изгородь из лаванды и карликового шалфея? — Маша сидела на полу, поджав под себя ноги, и быстрыми точными штрихами набрасывала ландшафтный план на планшете. — Олег говорит, их фитонциды успокаивают детей перед сном. И пчёл привлечёт, детям будет полезно наблюдать за живой природой.
‎— Отличная идея, Машунь. Пишу в спецификацию, — улыбался Антон.
‎Он снова был в своей стихии. Немецкий рапидограф летал в его пальцах с прежней скоростью, но теперь Антон рассчитывал не несущие конструкции бездушных офисных высоток Мирии, а каркас для чужого спасения. Впервые за долгое время работа имела абсолютный, осязаемый смысл.
‎Через месяц в Долину Златогорья вошла строительная техника. Это была удивительная стройка, совершенно не похожая на жесткие, нервные подряды в Родонии. Местная уславийская бригада под руководством усатого Богдана работала с каким-то особым, почти семейным азартом. Уславийские мужики не просто клали кирпич — они дотошно расспрашивали Антона о предназначении каждой комнаты, качали головами, цокали языками и шлифовали деревянные перила вручную, чтобы ни один ребёнок случайно не посадил занозу.
‎Когда из Мирии пришли первые тяжелые грузовики с уникальным сантехническим оборудованием и мягким каучуковым покрытием для игровых зон, на границе их пропустили за десять минут — водители просто показали документы фонда. Богдан и вся его бригада вышли помогать разгружать фуры в свой законный выходной.
‎— Для деток же строим, Михалыч, — басил Богдан, бережно перенося огромную коробку своими мозолистыми руками и подмигивая Антону. — У меня у самого трое по лавкам скачут, слава Богу, здоровые. А этим малюткам тепло нужно. Земля-то у нас под ногами одна, и дети наши — общие. Какая разница, откуда машины пришли, из Мирии или отсюда? Главное, чтобы стены стояли крепко и крыша не текла.
‎К началу мая над Долиной Златогорья вырос белоснежный, воздушный корпус. Из-за обилия стекла и лёгких металлических балок он казался невесомым. Уславийские строители ласково прозвали его «Родонийским облаком». Здание идеально вписалось в изумрудный горный склон, словно всегда там росло. Это был первый осязаемый, прочный мост, переброшенный между двумя странами руками простых людей, которые не читали политических газет.
‎
‎
‎#пробапера@elenadefektolo
‎