Иногда, это происходит иногда. Редко, очень, и при этом внезапно, словно удар молнии, к которому, как известно, подготовиться нельзя. В нашем насыщенном мире, где каждое мгновение заполнено шумом, суетой, гомоном и какой-то чудовищно-пошлой пустотой, каковая тем страшнее, чем больше шума её обрамляет.
Но иногда, в гвалте суетливой разноголосицы, в какофонии громких выкриков тех, кому и сказать нечего, и кто не умеет быть своевременным, но не умеет молчать и слушать, и только и делает, что говорит, говорит, говорит, или как-то ещё заявляет о себе, лишь преумножая пустоту, чтобы эта пустота звенела надтреснутым звуком неуместности, и вот в этот момент, на самом краю бездны глупости и фальши, я слышу дыхание вечности, тихое, робкое, скромное, тактичное и такое при этом уютное. Оно каждый раз разное, это ведь не обязательно и звук, но бывает, что вечность звучит в быстром эскизе уличного художника, которой коротает время между шаржами, на которые решаются смешливые туристы, привлечённые солидным портфолио этого самого художника, где он выставляет узнаваемые лица, застигнутые его волей в неловкий момент, смешно искажающий гримасами привычные рекламные образы. А порою, скользя по нашим шумным улицам, шарахаясь от зазывал, приглашающих послушать очередного музыканта, я ныряю во дворы, и в их бесконечном лабиринте из какого-то безымянного окна до меня доносится музыка, и я столбенею, боясь нарушить чудо, явленное мне, слушая мелодию, которая предназначалась и не мне вовсе, а скорее никому, но только самому тому, кто и коснулся клавиш рояля, и тогда я благодарю Отца Небесного, что надоумил меня свернуть во дворы с шумного проспекта.
Иногда, впрочем, очень редко, я прихожу послушать стихи, что изобильно звучат с разных подмостков, благо (благо ли?) в городе много мест, где звучат стихи, и в потоках мата, беспомощного, жалкого, наглого, псевдодерзкого и крайне бедного при этом, ищу того, кто продекламирует что-то, что заставит меня уверовать, что поэзию рано хоронить, что вот это жалкое блеяние, просто временное ослепление, и наградой мне за верность моим надеждам, как гром среди ясного неба, иногда появляются слова, и я их слышу, хотя толпа, подогретая горячительными напитками, безразлично инертна при этом, потому что привыкла реагировать только на истошно-надрывные выкрики пустышек.
Настоящее искусство – да-да, то самое, измызганное теми, кто сам ничего великого создать не может, но при этом дежурно вытирает ноги о него, пачкая его (хотя разве можно испачкать искусство настоящее?) своими глумливыми репликами.
Это как любовь, про которую написано так удручающе много, и так, зачастую, бесталанно, снято огромное количество фильмов и поставлено спектаклей. Но вдруг почувствовав в себе биение настоящей любви, ты сам превращаешься в камертон и слышишь малейшую фальшь, и никакие эрзацы тебя уже не способны обмануть.
Иногда, это происходит очень редко, и скорее всего это очень правильно, ведь настоящее искусство, любовь, красота – являются драгоценностями, отыскивать которые само по себе – дело более чем благородное.
(из записок кладоискателя)
Но иногда, в гвалте суетливой разноголосицы, в какофонии громких выкриков тех, кому и сказать нечего, и кто не умеет быть своевременным, но не умеет молчать и слушать, и только и делает, что говорит, говорит, говорит, или как-то ещё заявляет о себе, лишь преумножая пустоту, чтобы эта пустота звенела надтреснутым звуком неуместности, и вот в этот момент, на самом краю бездны глупости и фальши, я слышу дыхание вечности, тихое, робкое, скромное, тактичное и такое при этом уютное. Оно каждый раз разное, это ведь не обязательно и звук, но бывает, что вечность звучит в быстром эскизе уличного художника, которой коротает время между шаржами, на которые решаются смешливые туристы, привлечённые солидным портфолио этого самого художника, где он выставляет узнаваемые лица, застигнутые его волей в неловкий момент, смешно искажающий гримасами привычные рекламные образы. А порою, скользя по нашим шумным улицам, шарахаясь от зазывал, приглашающих послушать очередного музыканта, я ныряю во дворы, и в их бесконечном лабиринте из какого-то безымянного окна до меня доносится музыка, и я столбенею, боясь нарушить чудо, явленное мне, слушая мелодию, которая предназначалась и не мне вовсе, а скорее никому, но только самому тому, кто и коснулся клавиш рояля, и тогда я благодарю Отца Небесного, что надоумил меня свернуть во дворы с шумного проспекта.
Иногда, впрочем, очень редко, я прихожу послушать стихи, что изобильно звучат с разных подмостков, благо (благо ли?) в городе много мест, где звучат стихи, и в потоках мата, беспомощного, жалкого, наглого, псевдодерзкого и крайне бедного при этом, ищу того, кто продекламирует что-то, что заставит меня уверовать, что поэзию рано хоронить, что вот это жалкое блеяние, просто временное ослепление, и наградой мне за верность моим надеждам, как гром среди ясного неба, иногда появляются слова, и я их слышу, хотя толпа, подогретая горячительными напитками, безразлично инертна при этом, потому что привыкла реагировать только на истошно-надрывные выкрики пустышек.
Настоящее искусство – да-да, то самое, измызганное теми, кто сам ничего великого создать не может, но при этом дежурно вытирает ноги о него, пачкая его (хотя разве можно испачкать искусство настоящее?) своими глумливыми репликами.
Это как любовь, про которую написано так удручающе много, и так, зачастую, бесталанно, снято огромное количество фильмов и поставлено спектаклей. Но вдруг почувствовав в себе биение настоящей любви, ты сам превращаешься в камертон и слышишь малейшую фальшь, и никакие эрзацы тебя уже не способны обмануть.
Иногда, это происходит очень редко, и скорее всего это очень правильно, ведь настоящее искусство, любовь, красота – являются драгоценностями, отыскивать которые само по себе – дело более чем благородное.
(из записок кладоискателя)