Услышала за столом чужой разговор свекрови — и поняла, что жених обобрал не только её. Но Артём не знал, что она понимает по-немецки/2

Повисла тишина. Улыбка сползла с лица Артёма. Черты заострились, а в глазах, тех самых, что казались ей океаном понимания, мелькнул холодный блеск.
— Ты что, не доверяешь мне? — голос Артёма стал низким, с металлическими нотками.
— Я просто прошу показать документы. Это нормальная просьба.
— Нормальная. — Он резко шагнул к ней, нависая сверху. — То есть я из кожи вон лезу, чтобы у нас было своё гнёздышко, чтобы ты ни в чём не нуждалась, а ты устраиваешь мне допросы после всего, что я для тебя сделал?
— А что ты для меня сделал? — тихо спросила Алина, глядя прямо в глаза.
— Я тебя из траура вытащил, — выпалил он. И эти слова ударили её как пощёчина. — Ты же как привидение ходила. Я тебе дал шанс на нормальную жизнь, а ты мне из-за каких-то бумажек мозг выносишь. Разбирайся со своими страхами сама.
Он схватил ключи от машины и вышел, хлопнув дверью. Алина не плакала. Внутри всё заледенело. Маска была сброшена, и под ней оказался циничный манипулятор.
Артём вернулся во втором часу ночи и устроился на диване в зале. Утром он спал, отвернувшись к спинке, и даже не шевельнулся, когда она уходила.
Шесть уроков Алина отвела как во сне, а после поехала не домой, а через весь город к маме. Ирина Васильевна, женщина с суровым, вылепленным тяжёлой работой лицом, усадила дочь на табурет у окна и, не перебивая, слушала. Потом с грохотом опустила чайник на плиту. Её руки дрожали.
— Беги от него, Алина, собирай вещи сегодня же и переезжай ко мне.
— Мам, я не могу просто сбежать. — Алина потёрла виски. — Я хочу вернуть деньги. Это миллион восемьсот. Это бабушкина комната. Это всё, что у меня было.
— Оставь эти деньги. Бог с ними. Жизнь дороже. — Ирина Васильевна почти срывалась на крик. — Ты не понимаешь, с кем связалась. Не играй с ним в игры. Он хитрее тебя. Я сама когда-то осталась без гроша, когда твой отец сбежал, и знаю, что это такое. Ты одного уже потеряла, и я не переживу, если ты из-за этого проходимца снова свалишься в депрессию. Или того хуже, если он тебе что-то сделает.
— Я не свалюсь, мам. Я не слабая.
— Ты наивная! — Мать всплеснула руками. — Господи, Алина, ну как ты могла быть такой слепой? Я же тебя предупреждала, что нельзя верить мужчинам на слово.
— А как ты могла? — вдруг вырвалось у девушки, и она тут же об этом пожалела. Ирина Васильевна замерла.
Двадцать лет назад отец Алины точно так же клялся в любви, обещал золотые горы, а потом исчез, прихватив все накопления семьи и оставив жену с девятилетней дочкой на руках.
— Прости, мам, — прошептала Алина, опуская глаза. — Прости, я не должна была.
— Ничего, — глухо отозвалась Ирина Васильевна, отворачиваясь к окну. — Ты права. Я тоже не разглядела и до сих пор себе этого простить не могу. Именно поэтому я тебя умоляю: оставь деньги, он сломает тебя.
Но Алина уже приняла решение, а вечером позвонила Татьяне Сергеевне. Та отвечала шёпотом, умоляла быть осторожной, а через десять минут прислала фотографию листка из блокнота. Адрес Марины, номер Сергея и приписка внизу. «По субботам они дома».
Артёму Алина сказала, что в субботу у неё родительское собрание. Он даже не поднял головы от телефона.
И вот выходной. Алина доехала на автобусе до конечной, поднялась на четвёртый этаж по лестнице, пахнущей кошками и жареным луком, и постучала в обшарпанную дверь, обитую потрескавшимся дерматином.
На пороге показалась Марина, бледная, с тёмными кругами под глазами, в просторной домашней футболке.