Ледяной плен

Тайга в конце ноября — это не просто лес, это застывший, спящий великан, дышащий ледяным холодом. В 1985 году мне было 24, и я, молодой геолог Дальне-Тайгинской партии, вместе с трактористом Иваном Тюменцевым — дядей Ваней, как его звали все от мала до велика, — отправился прокладывать дорогу. Нам предстояло найти место под новый посёлок на Таймендре.

Дядя Ваня был человеком-легендой. Родился он в 1930 году, пацаном хлебнул военного лихолетья, а всю жизнь прожил на Перевозе. Его знали и любили все — от начальников приисков до последнего бродяги. Он был кряжистым, как старый кедр, с обветренным лицом и добрыми, чуть лукавыми глазами. Рядом с ним любой маршрут казался не страшнее прогулки по бульвару. Мы ехали на стареньком, видавшем виды тракторе Т-100, с привязанной к фаркопу бочкой солярки. За бортом стоял мороз за сорок — воздух был густым и колючим, словно его можно было черпать ложкой.

Спуск по Баллаганаху прошёл спокойно. Дорога была накатанной. Внизу, на дне долины, стояла драга 105 — огромный стальной динозавр, вмерзший в речной лёд. Она не работала, и вокруг царила та особенная, звонкая тишина, которая бывает только в сильный мороз. Мы заглянули в её чрево, к дежурному. В маленькой каморке жарко гудела буржуйка. Дежурный, обрадовавшись живым душам, налил нам крепкого, обжигающего чая, заваренного по-таёжному — с какими-то душистыми травами, собранными ещё летом. Мы пили его, обжигая ладони о горячие кружки, и слушали, как гудит в дымоходе ветер.

А потом был посёлок Баллаганах. Дядя Ваня завёл меня в дом к своим старым знакомым. Хозяева всполошились так, будто к ним заявился сам губернатор. Засуетились, начали ставить на стол всё, что было в печи, топить баню, хотя мы торопились. От избы шёл такой тёплый, хлебный дух, что не хотелось уходить. Нас обнимали, расспрашивали о Перевозе, о родне. В этой простой деревенской избе, среди вышитых рушников и гераньки на окнах, мороз отступал. Казалось, что весь мир — это вот этот тёплый островок света, добра и человеческого тепла.

Распрощавшись, мы двинулись к Жуе. Река встретила нас тёмной, блестящей бронёй. Я взял лом и несколько раз с силой ударил по льду. Звук был глухим, надёжным. Самое главное — лёд стоял на воде, не было опасной пустоты под ним. Мы перебрались через Жую, а затем углубились в заболоченную пойму. Дорога петляла между кочек, пока не вывела нас на огромное, гладкое, как зеркало, озеро.

Я подумал тогда: ну, если уж на реке лёд такой крепкий, то на озере, где вода стоячая и замерзает раньше, и вовсе можно не сомневаться. Мы встали на ледяную гладь и поехали напрямик через всё озеро. В кабине было тепло, пахло соляркой и махоркой, мы шутили, дядя Ваня рассказывал какую-то байку, и его хрипловатый смех заглушал гул мотора. Настроение было прекрасным, как у двух мальчишек, сбежавших с уроков.

И вдруг — страшный, разрывающий душу грохот. Он был похож на раскат грома в ясном небе. Лёд под нами разошёлся, и трактор, клюнув носом, начал стремительно уходить в бездну. Ледяная вода хлынула в кабину моментально. Она обожгла нас, как кипяток, сковав дыхание. Ватники, телогрейки, валенки — всё мгновенно отяжелело, превратившись в кандалы.

С невероятным трудом, на одних инстинктах, я нащупал ручку, выбил дверь и стал карабкаться на кромку льда. Это было похоже на попытку выбраться из могилы. Ногти скребли по гладкому, скользкому краю, вода затягивала вниз. И вот я, тяжело дыша, как загнанный зверь, выполз на лёд.

Я обернулся, чтобы крикнуть Ване, что мы спасены. И застыл. Трактор уже почти полностью скрылся в чёрной полынье. Дяди Вани не было. Он не успел, он остался там, в кабине. Льдины с мерным шорохом смыкались над бездной, скрывая под собой и железного гиганта, и человека, который казался мне бессмертным.

Он ушёл под лёд вместе с трактором.

Продолжение следует...